Стоп Актив в Дружной Горке

Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Дружной Горке

Скидка:
2 160 руб. −64%
Окончится:
2 дня
990 руб.
Купить
Осталось по акции
7 шт.

Последний заказ: 23.03.2019 - 14 минут назад

Разом 10 посетителей просматривают данную страницу

4.82
147 отзывов   ≈1 ч. назад

Страна: Россия

Упаковка: бутылёк с дозатором

Вместимость: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарственным средством

Товар сертифицирован

Доставка в город : от 62 руб., уточнит оператор

Оплата: картой/наличными при выдаче


    Николай Николаевич Шпанов. Ученик чародея

--------------------------------------------------------------- OCR: Андрей из Архангельска --------------------------------------------------------------- Библиотечка Военных Приключений. РОМАН ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР МОСКВА - 1956 Нил Платонович Кручинин не принадлежал к числу людей, которые легко поддаются настроениям. Но невнимание, проявленное Грачиком, все же привело его в состояние нервозности, которую он и пытался сейчас подавить, прогуливаясь по платформе Курского вокзала. Не слишком-то приятно: молодой человек, воспитанию которого ты отдал столько сил и представлявшийся тебе ни больше, ни меньше как продолжением в будущее собственного кручининского "я", не приехал ни вчера вечером, чтобы посумерничать в последний день перед расставанием, ни сегодня утром!

"Уехал за город" - этот ответ работницы не удовлетворил Кручинина. Разумеется, дача в июне - это законно, но Грачик мог бы посидеть и в городе, зная, что предстоит отъезд старого друга и немного больше, чем просто учителя. Кручинин прохаживался вдоль поезда, стараясь не глядеть на вокзальные часы. Но часы словно сами становились на его пути: то и дело их стрелки оказывались перед глазами. До отхода поезда оставалось пятнадцать минут, когда Кручинин решил войти в вагон. Именно тут-то запыхавшийся Грачик и схватил его за рукав: - Нил Платонович, дорогой, пробовал звонить вам с аэродрома - уже не застал.

Боялся, не поспею и сюда. - С аэродрома? - переспросил Кручинин. - Вчера, едва я вам позвонил, - вызывают. - Грачик отер вспотевший лоб и отвел Кручинина в сторону. - На аэродроме происшествие: самолет из Риги, посадка, одну пассажирку не могут разбудить. Тяжелое отравление. Летела из Риги. Никаких документов и ее никто не встречает. - Смерть? - заинтересовался Кручинин. - Слабые признаки жизни... - Позволь, позволь, - перебил Кручинин. - В бортовой ведомости имеются же имена всех пассажиров. - Разумеется, запись: Зита Дробнис. Пока врачи делают промывание желудка, успеваю навести справку в Риге: Зита Дробнис не прописана. Заказываю справку по районам Латвии. Но тут под подкладкой жакетика обнаруживаю провалившийся в дырявый карман обрывок телеграммы из Сочи.

"Крепко целуем встречаем Адлере". Подпись "Люка", И еще... - Телеграмма Зите Дробнис? - спросил Кручинин. - В том-то и дело, что адреса нет - верхняя часть бланка оторвана. Но это неважно. Прошу сочинцев дать справку по служебным отметкам: номер и прочее. Узнаю: обратный адрес найден на бланке отправления в Сочи. Уточняем: отправительница - дочь известного ленинградского писателя отдыхает в Сочи и действительно ждет гостью из Риги. Но ожидаемую гостью зовут вовсе не Зита Дробнис, а Ванда Твардовская. Повторяю запрос в Ригу. Твардовская там оказывается. Даже две: мать и дочь.

Дочь по показанию соседей сутки как исчезла. Мать в тот же день уехала, не сказав куда. Предлагаю организовать розыск. Ясно, что имею дело с отравлением Ванды Твардовской - дочери. Фальсификация имени в бортовой записи наводит на подозрение. Заключение лаборатории НТО - яд, у нас мало известный: "Сульфат таллия". - Да, - живо подхватил Кручинин: - сульфат таллия очень устойчив в организме. Эксгумация через четыре года позволяет установить его присутствие в тканях трупа. Яд без цвета, запаха, вкуса, не окрашивает пищу. Продолжительность действия определяется дозой: от суток до месяца. Сульфат таллия был довольно распространен за границей в качестве средства борьбы с грызунами.

Поэтому там его легко было достать. У нас не применялся. Отсюда - первый вывод: яд может быть иностранного происхождения. - Но в Риге он мог сохраниться со времен буржуазной республики, - возразил Грачик. - Ты прав, - согласился Кручинин. - Возможно... Дальше?.. Остается девять минут до отхода поезда. Нужно решать: брать мои вещи из вагона? - Зачем? - насторожился Грачик. - Вам необходимо ехать. Я справлюсь. Но позвольте сначала... - Нахал ты, Грач! - добродушно воскликнул повеселевший уже Кручинин. - Откуда столько самоуверенности?.. Однако к делу! Симптомы отравления сульфатом таллия: боль в горле, покалывание в ступнях и в кистях рук; расстройство желудка, выпадение волос. Впрочем, это уже на затяжных стадиях.

Совпадает? - Что тут можно сказать: ведь отравленная - без сознания. - Да, черт возьми! Ее не спросишь, - разочарованно сказал Кручинин. - Исход может оказаться и смертельным. - И вдруг спохватился: - Эта телеграмма из Сочи - единственное, что при ней было? - Нет... - Так что же ты молчишь?.. - Вы же сами не даете мне договорить... В самолете оказалась вторая отравленная - соседка Твардовской по кабине. Москвичка. Ее состояние много легче. Показала: Твардовская угостила ее, свою случайную спутницу (они познакомились уже в самолете), частью своего бутерброда и дала отпить чая, который был у нее в термосе. Бутерброд, по-видимому, съеден весь, а в термосе осталось несколько капель чая. В них нашелся яд. -, что же, - проговорил Кручинин.

- Яд в термосе, который был залит дома или в каком-нибудь буфете. Скорее всего, в ресторане рижского аэропорта. Держись за эту ниточку. Она куда-нибудь да приведет. - Он покрутил между пальцами кончик бородки. - Но странная идея для самоубийцы: прихватить на тот свет случайную попутчицу... Или Ванда - убийца соседки, а сама глотнула яд случайно, а? - Исключено, - уверенно возразил Грачик. - Они не только не были знакомы, но никогда в жизни не встречались. - Положим, это еще не доказательство!.. Однако, действительно, трудно допустить: дать жертве немножко яда, а самой выпить целый термос...

Интересно: дело о самоубийстве девицы, желающей умереть в компании. Стоит мне застрять тут, а?.. Старость-то, брат, - не радость: начинаю чувствовать, что и у меня есть скелет и положенные ему по штату суставы. - Поезжайте на здоровье, - настойчиво повторил Грачик. Ему не хотелось, чтобы Кручинин остался. - Лечитесь, отдыхайте. - Небось, разберешься?! - с оттенком некоторой иронии проговорил Кручинин. - Ах, Грач, Грач! - Кручинин понял, что его молодому другу хочется провести дело без помощи, и покачал головой. - Только не забудь: за такого рода делом может оказаться и рука тех, оттуда.... - Кручинин предостерегающе поднял палец, - не нужно и предвзятости. - Не посрамим вашей школы, учитель джан!

- весело отозвался Грачик. - Нравится тебе или нет, видно, придется отправиться в Прибалтику раньше намеченного отпуска. - Не беда, там и останусь отдыхать. Побольше покупаюсь в ожидании вашего приезда, - и, заглядывая в глаза Кручинину, просительно: А вашу "Победу" можно взять? Когда приедете с юга, покатаемся по Прибалтике, как задумали. - Ежели дело тебя не задержит. - Этого не случится, - беспечно отозвался Грачик, - хотя порой затяжные дела вырастают на пустом месте. Произошло ограбление или даже убийство, - кажется, просто: нашли нарушителя, изобличили, осудили и дело с концом. А глядишь, дело-то еще только началось - и растет, растет, как лавина. Даже страшно подчас становится.

- А ты не бойся, Грач, - добродушно усмехнулся Кручинин лавина опасная штука, слов нет... не так страшен черт... - Это конечно... - живо согласился Грачик. - Вот, знаете, у нас в горах, в Армении, так бывает: начинается пустяковый обвал. Ну просто так, ком снега, честное слово! Катится с горы, катится и, глядишь, - уже не ком, а целая гора. Честное слово, дорогой, настоящая гора летит. Так и кажется: еще несколько минут, и - конец всему, что есть внизу, у подножия гор. Будь то стада - не станет стад; селение - не будет селения.

Лавина!.. Само слово-то какое: лавина! Будь внизу город - сплющит, раздавит! Просто - конец мира!.. Но вот стоит на пути лавины скала - так, обыкновенная скала, даже не очень большая. А глядишь, дошла до нее лавина, ударилась, задержалась, словно задумалась... рассыпалась. Только туман вокруг поднялся такой, что света божьего не видать. Тоже вроде светопреставления... Что вы смеетесь? Честное слово! А прошло несколько минут, и смотрите: ни лавины, ни тумана - только на долину снег посыпался и растаял на солнце. Вроде росы. Люди радуются, стада радуются, цветут селения под горой... Кручинин положил руку на плечо друга.

- Это ты мне притчу, что ли, рассказываешь? - Правильно вы сказали, дорогой, у меня вроде притчи получилось: ком снега - это они. Катятся с грохотом, с шумом - конец мира. А вот стоит на их пути скала... - Скала - это ты, что ли? - Все мы, а я - маленький камешек. - Не шибко видный из себя? - подмигнув, спросил Кручинин. Грачик потрогал пальцем свои щегольски подстриженные черные усики и рассмеялся. - Я только говорю: грохот, шум, страху - на весь мир. А один, только один крепкий камень на пути и - туман!.. - Надеюсь, - со смехом подхватил Кручинин, - в июне лавин не бывает, а?

- Конечно... июньское солнце на Кавказе - ого!.. Неудачное время для отдыха выбрали. - Лучше солнце в июне, чем толпы курортников в августе. - Вы становитесь нелюдимым? - Пока нет, но в дороге и на курорте предпочитаю малолюдство. Особенно перед тем, что мне, кажется, предстоит... Грачик навострил было уши, но Кручинин умолк не договорив. Он так и не сказал молодому другу о том, что получил предложение вернуться на службу. Назначение в следственный отдел союзной прокуратуры манило его интересной работой, но хотелось сначала отдохнуть и набраться сил. Грачику он сказал с самым незначительным видом: - Однако пора прощаться, вон паровоз дал свисток. Они крепко расцеловались, и Кручинин на ходу вскочил на подножку вагона. Грачик глядел на милое лицо друга, в его добрые голубые глаза, на сильно поседевшую уже бородку над небрежно повязанным галстуком и на тонкую руку с такими длинными-длинными нервными пальцами, дружески махавшую ему на прощанье.

Кажется, в первый раз с начала их дружбы они ехали в разные стороны. Грачик зашагал прочь от грохотавших мимо него вагонов. Сегодня и ему предстояло покинуть Москву. Но путь его самолета лежал на север, в Ригу, по следам Ванды Твардовской, по следам нескольких капель чая, содержащих признаки сульфата таллияИ ВОТ ЧТО ВЫШЛО ИЗ ЭТОЙ ПОЕЗДКИ Латвийской ССР ДЕЛО N 13/C По обвинению Диверсионной группы по ст. 58/6, 58/8, 59/9 и 136 Уголовного кодекса НАЧАТО 20 мая 1955 г. Закончено 18 1955 г. Том N 1-12 НА 2842 листах Несмотря на обычную дождливость в этих краях, на этот раз погода была на стороне гуляющих. Лодки одна за другой отваливали от освещенного берега маленького заводского сада.

Стоило гребцам сделать несколько ударов веслами - и суда исчезали в темноте. Они без шума скользили по черной, гладкой до маслянистости поверхности Лиелупе. Лодка удалялась от берега, и на ней возникала песня. Молодые голоса славили лето, славили народный праздник Лиго, прошедший до социализма от языческих времен, сквозь тысячелетия христианства, сквозь века неметчины, - праздник, ставший просто радостным зрелищем, с цветами, с песнями, с прогулками по реке и с прыжками через костры. Цветы и огонь были приметами этой ночи. Цветы, огонь и песни. Из полосы света, отбрасываемой яркими электрическими шарами с пристани, ускользнула и лодка, в которой, среди других, были Эджин Круминьш и Карлис Силс, недавно появившиеся среди заводской молодежи.

Оба сидели на веслах. Но когда лодка удалилась от берега, Круминьш положил весла и повернулся к Мартыну Залиню. Залинь был парень огромного роста и, что называется, косая сажень в плечах. Его маленькая голова, остриженная бобриком, казалась еще меньше на этом большом тяжелом теле, занимавшем всю лавку на корме между девушками. - Передай мне аккордеон,- сказал Круминьш Мартыну. Получив инструмент, он заиграл. Одна из девушек запела: Циткарт, циткарт, Ка яуна бию, Зедню, на розе, Ка магониня; Стайгаю пуоигиус, бракведама, Ка лацитс аузиняс брауцидамс... (В то время, в то время, Как была молода, Я цвела, как роза, Как маков цвет; Я ходила, перебирая молодцев, Как медведь перебирает овес...) Но другая девушка остановила ее: - Перестань, Луиза!.. Что ты затянула какую-то древность, будто действительно стала старушкой...

Если уж вспоминать старинные песни... Эджин, сыграй так, - и, пристукивая ногой, подсказала Круминьшу несколько незамысловатых тактов. Тот растянул свой аккордеон. Девушка весело запела: Кае пуйсити виру Сауце? Писитс мейту смейейиньш, Кас азити лопу сауце? Азитс карклу граузейиньш... (Кто считает парня за человека? Парень только пересмеивает девиц, Кто считает козла за скотину? Козел только грызет лозу.) Она со смехом оборвала пение и крикнула: - Пусть-ка Эджин и Карлис споют что-нибудь из того, что пели там, у себя!.. - На словах "у себя" она сделала особенное ударение. - Послушай, Ирма, - возмутилась Луиза, - почему ты сказала это так, словно "у себя" они были именно там, а не тут, с нами.

- Ты думаешь, что я не должна так говорить?.. Но ты же поняла меня. - Я-то поняла, но мне думается, неправильно так говорить о наших ребятах. - Хм... - иронически пробормотала Ирма. - Наши ребята!.. Кстати, Карлис: почему вы очутились именно тут, на нашем комбинате? - Мне кажется... - несколько смущаясь, начал было Силс, но Луиза снова сердито крикнула Ирме: - А почему ты об этом спрашиваешь? Что ты за контролер, какое тебе дело? - Помолчи, Луиза, я ведь не тебя спросила, а Карлиса. - Все равно, ты не имеешь права... - Почему же, - с усмешкой вмешался Круминьш, - почему Ирме и не спросить, если ей это интересно?.. Мне кажется, что власти определили нас сюда потому, что мы знаем свое дело.

- Ты-то бумажник, а Карлис?.. Он всего только монтер. Почему же вы оба здесь, вместе? - настаивала Ирма, и в голосе ее звучала неприязнь, все больше раздражавшая Луизу. - Мы друзья, мы всегда были вместе, и мне кажется... - негромко начал опять Круминьш. - Все-таки тебе кажется... а мне вот кажется... - Ирма вдруг умолкла и после паузы иронически повторила: Подумаешь, друзья! Молодые люди переглянулись, и Круминьш пожал плечами. - Не обращайте на нее внимания, - сказала Луиза. - Ирма, отстань! Но та упрямо продолжала: - Оба вы работаете у сетки? Вместо ответа Круминьш бросил на Ирму сердитый взгляд. При свете спички, от которой он прикуривал, было видно, как сошлись его брови. Он взялся за аккордеон и снова заиграл, но вовсе не то, о чем просила Ирма. Луиза поняла желание Круминьша петь именно то, что поют здесь, а не там, откуда он и Силс не так давно пришли.

Луиза запела, но Ирма все не унималась и мешала ей. Круминьш отложил аккордеон и вернулся к веслам. Однако было заметно, что ему не хочется грести. Только мало-помалу дурное настроение разошлось. Круминьш опять принялся шутить и смеяться, как шутил с самого начала, когда они готовили лодку, укладывали в нее палатку и продукты, со смехом и спорами выбирали места. По всему было видно, что Круминьш - весельчак и душа этой компании. Сильными ударами весел Круминьш и Силс дружно погнали лодку на середину реки, в самую быстрину. И тут Круминьш снова оставил весла и, пробравшись на нос, стал с чем-то возиться, чего не было видно с кормы.

Вот он чиркнул спичкой. Блеснул огонек, разгорелся, вспыхнул листок бумаги, ветка, и через минуту костер, сложенный из сухой коры и ветвей, ярко пылал на носу лодки. Легкий ветерок сдувал в сторону пламя, но Силс изменил направление лодки, и пламя стало почти вертикально. Как только с других лодок увидели этот костер посреди реки, со всех сторон послышался плеск весел, раздались веселые крики. Лодки стекались к костру, как к центру, и закружились вокруг него в широком хороводе. - Теперь нужно прыгать через этот костер, - сказала Ирма. - Кто первый? - Перестань! - оборвала ее Луиза. - Доедем до берега, там и будем прыгать. - Я хочу здесь! - не унималась Ирма. - Сама и прыгай! - Пусть начинают они, - Ирма указала на Круминьша и Силса. Силс насмешливо вздернул крепкий подбородок. Он был рассудительный парень и понимал: на лодке никто через костер не прыгает.

Ведь и прыгать некуда, кроме воды. Ирма, разумеется, только шутит. А Круминьш сказал Ирме: - На берегу я разведу специально для тебя такой костер, что ты опалишь себе юбку. - Трусы! - с пренебрежением проговорила Ирма. В ярких отблесках костра было хорошо видно лицо Круминьша, когда он повернулся к девушкам. Оно казалось совсем красным, и его волосы из русых стали ярко-рыжими. - Ой, Эджин, какой ты страшный! - вскрикнула Ирма. - Такими рисуют разбойников! А в общем трусишки! - Разумеется, мы трусы, - шутливо согласился Силс. - Самые настоящие трусы. При этих словах Круминьш повернулся к корме. Лицо его стало еще красней, и волосы запылали, как второй костер. Ни слова не говоря, он нагнулся и быстро расшнуровал ботинки.

Одним движением сбросил пиджак. Увидев это, Луиза испуганно вскрикнула и сделала было порывистое движение, намереваясь удержать Круминьша. Но сидевший рядом с нею Мартын схватил ее руку так крепко, что Луиза охнула и послушно опустилась обратно на лавку. Между тем Круминьш был уже на носовой банке и, оттолкнувшись, перескочил через нос лодки, где пылал костер. Толчок был так силен, что лодка только-только не зачерпнула воды. На этот раз и Ирма вскрикнула от испуга. С нескольких лодок, откуда видели прыжок, раздались рукоплескания. Гармоника заиграла марш. Крики, подхваченная кем-то песня и громкий смех - все смешалось в нестройный хор.

За ним не было слышно, как перепуганная Луиза умоляла Мартына спасти Круминьша. А Мартын только глядел на нее исподлобья своими маленькими глазками и смеялся. Силс бросил весла. Не отрывая глаз от поверхности воды, он торопливо расшнуровывал ботинки. Но вот после длительного нырка показалась голова Круминьша. Он был уже далеко от лодки и сильными взмахами плыл к берегу. Силс подогнал к нему лодку. - Влезай! Круминьш оттолкнул протянутую ему руку Силса и продолжал плыть в прежнем направлении. - А ты не трус, - виновато проговорила Ирма. - Когда ты вылезешь, я тебя поцелую. - Сначала тебе придется его хорошенько выжать и просушить, - угрюмо сказал Мартын. - Не беда, - заявила Ирма. - Такого можно поцеловать и мокрым. Мартын с подчеркнутым пренебрежением повернул свою широченную спину плывущему Круминьшу.

Потом вдруг подвинулся к Силсу, взял у него весло и принялся быстро грести, отгоняя лодку прочь от Круминьша. - Что ты делаешь?! - крикнула Луиза, пытаясь отнять у Мартына весло. Она была слишком слаба, чтобы справиться с огромным парнем, однако все-таки ему мешала. Движения Мартына стали неловкими - весло то чертило по воде, то погружалось в нее по самый валек. Мартын оттолкнул Луизу и сильно занес весло вперед. Широкая лопатка прошла над самой головой Круминьша, едва не ударив его по затылку. - Отбери же у него весло, Карлис! - закричала Луиза со слезами в голосе. - Он убьет Эджина!..

Он его убьет. - Это было бы лучше всего! - вырвалось у Мартына. Силс взялся за весла и продолжал держать лодку возле Круминьша, пока тот не нащупал ногами дно и не пошел к берегу. Костер догорал. Расправленная на козелках одежда Круминьша подсыхала. А он лежал у огня в одних трусах и помешивал угли. Рядом с ним, на песке, забросив за голову короткие, сильные руки, вытянулся Силс. Остальные спали в палатке. Продолжая, по-видимому, давно уже начатый разговор, Силс вполголоса говорил: -... Тебе теперь нравится Луиза! Это твое дело. А я по-прежнему люблю Ингу. - Как же ты можешь не порвать с нею, если ты здесь, а она там?

- возразил Круминьш. - Я должен быть с нею. - Что значит "должен"? - нахмурившись, спросил Круминьш. - Не знаю... Но так... должно быть... Мне не надо другую. - Ты ответь мне ясно, - настаивал Круминьш, - что значит твое "должен"? - Ну что ты пристал?! Силс не договорил и отвернулся. Круминьш придвинулся к нему и, повернув его за плечи лицом к себе, посмотрел ему в глаза. - Что ты злишься? - спокойно спросил Круминьш. - Я? - Силс пожал плечами. - Просто хочется тебе сказать: неприятно, когда ты... одним словом, когда вмешиваются в мои отношения с Ингой.

Ведь я не касаюсь твоих дел с Луизой... Круминьш испуганно оглянулся на палатку и приложил палец к губам. Ему вовсе не хотелось, чтобы этот разговор услышал Мартын, хотя Круминьш и не видел ничего предосудительного в том, что ему нравится Луиза. Если бы она была женой Мартына - другое дело. Тогда Круминьшу и в голову не пришло бы обнаружить свое чувство к ней. Да и она не стала бы слушать Круминьша. Он в этом уверен. Ну а то, что Мартына и Луизу считают женихом и невестой, вовсе еще не означает, будто он, Круминьш, не может... не должен... Что в самом деле связывает его?.. Мартын ему не друг, не приятель. Был бы на месте Мартына Карлис Силс - другое дело!..

Но ничего, кроме неприязни, Круминьш не чувствует к грубому верзиле и считает, что тот вовсе не пара такой девушке, как Луиза. Правда, Круминьшу передавали, будто Мартын как-то проговорился, что не простит Круминьшу, если тот отобьет у "его невесту. Если это случится, говорил Мартын, - то он посчитает Круминьшу ребра. Наплевать, мол, Мартыну, на то, что с этим "опытно-показательным перебежчиком" Эджином (так сказал Мартын) носятся как с писаной торбой! А самым лучшим, по словам Мартына, было бы, если б нашелся "смелый и честный" советский человек, который покончил бы с этим Круминьшем - ни богу свечка, ни черту кочерга!..

Да, так сказал Мартын. Это многие слышали. Если после этого Круминьш счел возможным плыть с ним в одной лодке, то лишь потому, что Луиза умоляла не делать скандала. Но рано или поздно им придется столкнуться на узкой дорожке. Круминьша нисколько не пугает то, что Мартын силач и что у него опыт в драках, приобретенный еще во время беспризорничества - Круминьш тоже не напрасно обучался приемам рукопашного боя... Силс долго сидел, молча вороша головни костра. Наконец сказал: - Пора спать. - Спать?.. - рассеянно переспросил Круминьш.

- А как тебе нравится то, что давеча болтала Ирма? - Что именно? - Насчет нас с тобой, насчет комбината... все такое. - Пусть болтает, что хочет, - беспечно ответил Силс. - А почему она спросила насчет сетки? - Пусть, говорю, болтает... Мне все равно. - А мне не все равно, - твердо проговорил Круминьш. - Нет, мне не все равно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь смел болтать такое... - Ничего особенного. - Ты думаешь?.. А я не думаю. Сетка - самая уязвимая часть производства. Выход из строя сетки означает остановку комбината. - Сегодня остановился, завтра снова пошел. - Нет, это не так просто. За одной сеткой всегда может порваться вторая. - За второй - третья и так дальше? - рассмеялся Силс. - Ты напрасно смеешься, Карлис: что-то здесь есть, - в раздумье возразил Круминьш.

- Запас сеток не бесконечен. - Ну нет сеток, есть сетки - какое мне до этого дело. Оставь меня в покое с этой чепухой. - Это не чепуха, Карлис. Если так говорит Ирма, значит... - Ничего это не значит! Выбрось это из головы. Ирма злая девчонка. Вот и все! Он снял с прутьев одежду Круминьша и положил ее рядом с другом. - Давай-ка спать, - повторил Силс, - все твое просохло. Силс полез в палатку, а Круминьш стал одеваться. Оставшись один, он собрал в кучу рассыпавшиеся угли, подбросил в них несколько сухих веток и остановился над костром. Хвоя потрещала, словно лопающиеся на сковороде орехи, пустила густой клуб белого дыма и вспыхнула ярким пламенем.

Ветки сгорели быстро и сразу рассыпались в легкий пепел, припудривший крупные уголья. Головни под ним то делались ослепительно яркими, то серенькая пленочка пепла быстро одевала их, как веко одевает засыпающий глаз, и снова исчезала. Будто угольки лукаво подмигивали Круминьшу. Он долго глядел, как они мигают, и у него зарябило в глазах. Он зажмурился и постоял с закрытыми глазами. Круминьш не пошел в палатку. Расстелил пиджак возле костра и лег, подперев голову. Так лежал он, глядя на звезды, пока голова не склонилась сонно на подложенный в изголовье рюкзак... Полотнище, закрывающее вход в палатку, приподнялось, и из-под него выглянула Луиза.

Некоторое время она приглядывалась к лежащему Круминьшу и прислушивалась к дыханию спящих в палатке товарищей. Затем осторожно, шаг за шагом, передвигаясь на коленках, вылезла из палатки. Присев на корточки, огляделась, пригладила растрепавшиеся волосы, по-прежнему на четвереньках подкралась к Круминьшу и села возле него. Долго глядела на него, осторожно протянула было руку к его лбу, но только подержала ее над головой спящего, не решаясь притронуться. И так же осторожно, словно даже это движение могло нарушить сон Круминьша, отвела руку в сторону и только тогда опустила себе на колено. Так Луиза продолжала сидеть, не шевелясь и не сводя глаз с лица спящего. Но кому не доводилось испытать на себе во сне пристальный взгляд человека?

Кто не помнит, какое беспокойство овладевает при этом спящим?! Круминьш что-то сонно пробормотал и повернул голову. Заметив, как затрепетали его веки, Луиза отвела взгляд, но было уже поздно - Круминьш сел одним движением. Он проснулся так, как просыпаются охотники и разведчики, - мгновенно, без постепенного перехода от сна к бодрствованию, без зевков и потягивания. Присутствие Луизы не только не испугало, но даже не удивило его. Он улыбнулся и протянул руку. Она схватила ее обеими руками и прижала к своей щеке. Ладонь Круминьша была так горяча, что Луиза с наслаждением зажмурилась. От руки Эджина пахло дымом и чуть-чуть табаком, ровно настолько, чтобы этот запах не был неприятен.

Круминьш охватил Луизу свободной рукой и притянул к себе. Ему не нужно было употреблять для этого никакого усилия: она сама подалась к нему. Луиза лежала возле Эджина на песке, нагретом пламенем костра, и смотрела перед собой широко раскрытыми глазами. И ей чудилось, что нет возможности отличить, где горят звезды в небе и где глаза Эджина. Ее губы шевелились без звука, но ему казалось, что он хорошо слышит и уж, конечно, понимает каждое не произнесенное ею слово. Вокруг них полусонным предутренним шелестом шептались деревья. В ногах едва слышно журчала в камышах река.

Где-то изредка вскрикивала выпь., но видно, до болота было очень далеко. Луизе подумалось, что стон птицы похож на грустный зов фаготиста. Несмотря на свежий предрассветный ветерок, тянувший с реки, Луизе не было холодно: Круминьш накинул на нее свое одеяло, оставив себе всего лишь маленький, совсем маленький край. Луизе казалось, что от Круминьша исходит столько тепла, что и вовсе не будь здесь одеяла, ей не было бы холодно. Было так хорошо, что скоро перестало хотеться глядеть даже в глаза Эджину... А может быть, это и были звезды, а вовсе не его глаза?.. Может быть... Едва шевеля губами, так тихо, что Круминьш не слышал слов, она шептала: Эс редзею Яню накти Трис саулитес узлецам: Уна рудзу, отра межу, Треша тира судабиня...

(Я видела, что в Иванову ночь Взошли три солнышка: Одно ржаное, другое ячменное, Третье чистого серебра...) Она осторожно - так осторожно, что Эджин и не почувствовал, - коснулась губами его опущенных век и сама закрыла глаза... Из того, что случилось, Луиза видела только мелькнувшее перед нею в сером полумраке рассвета искаженное лицо Мартына; видела, как его колено опустилось на грудь спящего Эджина, прижимая его к земле. В следующий миг в руке Мартына сверкнуло широкое лезвие ножа. А еще через мгновение, не успев издать ни звука, она почувствовала во рту вкус теплой крови и, словно издалека, услышала злобное рычание Мартына.

Выпущенный им нож упал в песок перед самым лицом Луизы. Она схватила нож. А сам Мартын, отброшенный сильным толчком Круминьша, упал на спину, вздымая вокруг себя тучу пепла потухшего костра. Только тогда Луиза закричала. Крик ее был истерически пронзителен. Из палатки выскочил Силс. За ним, сонно потягиваясь, выползла Ирма. Круминьш сидел, болезненно морщась и потирая грудь. Мартын медленно поднялся и процедил сквозь зубы, не глядя на Круминьша, но так, чтобы он мог слышать и только он один: - Все одно ты от меня не уйдешь... Рука Луизы ходила ходуном, когда она передавала Силсу нож Мартына, и губы ее дрожали так, что она ничего не могла сказать.

В народе болтали, будто Квэп не совсем нормален, - служба в Саласпилсе не прошла ему даром. Но сам Арвид Квэп, да и не только он сам, а и те, кто знал его поближе, понимали: это болтовня, не больше, чем болтовня! О ком не говорят дурно? В особенности, когда нечего делать и больше не о ком говорить, сплетничают о ближайшем соседе! Зависть ближних - плохая основа для репутации человека; будь даже его жизнь прозрачна, как хрусталь, и чиста, как душа младенца. В нынешнем "Лагере Э 17 для перемещенных" не было латышей, избежавших могил Саласпилса, а значит, не было и людей, знавших Квэпа в прошлом.

Жители лагеря Э 17 могли судить о Квэпе не иначе, как по отдаленной молве. А ведь молва складывается подобно хвосту кометы из частиц туманности. Каждая частица в отдельности, может быть, ничего и не стоит, но собранные вместе, они образуют хвост и такой липкий и длинный, что человеку отделаться от него труднее, чем от собственной жизни. Простые люди не могли себе представить, что можно спокойно ходить по улицам, есть, спать и просто даже жить, если хотя бы половина того, что приписывали Арвиду Квэпу, была правдой. Разные люди были в лагере: такие, которых оккупанты силой угнали с родины, и такие, которые сами бежали, спасаясь от справедливого суда.

Но все носили теперь странное наименование "перемещенных лиц". Тут были люди различных профессий и разных слоев общества в прошлом. Были учителя и коммивояжеры, электромонтеры и артисты, прачки и портнихи, ученые и не окончившие курс гимназисты, землепашцы и инженеры, и люди иных, самых разнообразных профессий и положений.

Не было в лагере только тех, кто покинул Латвию с чековыми книжками в карманах, - капиталистов и спекулянтов. Для таких нашлось пристанище там, где можно было делать деньги. Но теперь не о них и речь. Что касается самого Квэпа, то он не был склонен поддерживать собственную репутацию в том виде, в каком она нравилась бывшим полицейским и добровольным стражникам - айзсаргам! Он считал, что еще не настало время выйти из тени таким, как он. А пока он скрывался в тени вот уже восемь лет. С того самого дня, как пришлось сменить службу в нацистском лагере "Саласпилс" на скромное положение рядового перемещенного, без всяких официальных званий, хотя это вовсе и не означало отсутствие у Квэпа сложных обязанностей.

На службе у главарей новой эмиграции обязанности Квэпа не стали более узкими по сравнению с тем, что он делал прежде, но даже расширились. В "Саласпилсе" его глазной функцией была организация шпионажа среди заключенных. Ныне к роли организатора внутреннего осведомления среди перемещенных прибавились кое-какие операции внешнего порядка. Эти операции протекали далеко за пределами лагеря Э 17 и даже за пределами страны, где находился лагерь. За последние пять лет Квэп сделал успехи и приобрел у Центрального латвийского совета репутацию хорошего организатора разведки.

Главари Совета были им довольны. Был доволен собою и он сам. Темным пятном маячила на горизонте только угроза, что придется когда-нибудь самому отправиться за кордон для выполнения какой-нибудь антисоветской диверсии. До сих пор Квэпу удавалось благополучно обходить этот риф. Он всегда умудрялся подсовывать вместо себя кого-нибудь другого. И каждый раз потом благодарил бога за то, что его миновала неизбежная участь очередного посланного за советский кордон: очутиться в руках советских властей. С тех пор как начали планомерно работать школы для подготовки диверсантов и шпионов, организованные руководством новой эмиграции, опасение Квэпа быть посланным в советский тыл сделалось меньше. Школы давали молодых парней, подготовленных по всем правилам науки шпионажа и диверсий.

Право, эти молодчики были надежней его самого в таком деле, как путешествие за кордон. И если бы не пилюля, поднесенная Совету двумя молодцами из выпускников шпионской школы, все шло бы как по маслу. При воспоминании об этих двух кулаки Квэпа сжались и взгляд маленьких глаз сделался мутным. Он стал таким, как во времена "Саласпилса", когда Арвид Квэп, наскучив тайной работой среди заключенных, появлялся на площадке для наказаний. Это бывали дни публичных экзекуций над теми, кого шпионская сеть Квэпа ловила на "месте преступления", - при организации побега, при подготовке восстания или просто во время антигитлеровской "пропаганды" среди заключенных.

В такие дни Квэпу принадлежала привилегия самому привести в исполнение приговор над выловленным. Да не подумает читатель, будто Арвид Квэп брал в руки плеть, или рыл могилу на глазах обреченной жертвы, или толкал ее в дверь крематория. Упаси бог! Для такой работы в лагере существовали палачи и подручные. А уж могилы-то могли рыть себе и сами жертвы. Нет, нет, Квэпу доставляло удовольствие приготовить узел петли, которая затянется на шее повешенного. Ради этого он взял несколько уроков у палача. Достигнув совершенства в этом деле, он даже изобрел собственный способ вывязывать смертную петлю.

Она отлично затягивалась, но ее невозможно было распустить. "Узел Квэпа", применявшийся для казни узников, был предметом его гордости. А нацистское начальство в целях поощрения усердного служаки назначило ему своего рода "патентное вознаграждение" (так выразился комендант лагеря) за каждого повешенного по его способу. Такое внимание начальства льстило Квэпу, и он не раз в беседах с друзьями сам аттестовал себя "талантливым малым". Однако с течением времени Квэпа перестало удовлетворять созерцание действия его петли. Он стал иногда позволять себе пощекотать нервы тем, что брал руку казнимого, когда того сотрясали последние конвульсии. Квэп любил еще отсчитывать удары палки или плети. Он по глазам жертвы судил, сколько она может выдержать, прежде чем потеряет сознание и пытка станет неинтересной.

Любил поглядывать и на то, как застывает человек, обливаемый водой на морозе. Но все это было в прошлом. Квэп считал, что его подло надули, поселив рядом с лагерем, где якобы должны были возродиться порядки "Саласпилса". Лагерь Э 17 оказался обыкновенным скопищем голодных рабов. "Патриотические" общества эмигрантских заправил черпали отсюда дешевую рабочую силу для своих коммерческих комбинаций. В такой обстановке для Квэпа не представляло интереса вылавливать недовольных. Их нельзя было вешать в его замечательной петле, ни даже временно подвешивать за вывернутые назад руки. Наказания сводились к посылке на тяжелые работы и редко-редко к заключению в тюрьму. Местные власти неохотно отворяли двери тюрем для "перемещенных".

Да, жизнь Квэпа становилась такою же серой и безнадежной, как этот несносный дождь, ливший за окном вторую неделю. Хорошенькое лето! Хорошенькая весна! Квэп не думал о том, что в это время в Латвии светит яркое солнце, особенно на юге; люди выезжают в поле, и от земли поднимается пар перевернутых плугами пластов. Ему было наплевать на то, что бульвары Риги пахнут молодым липовым листом и травка спешит снова подрасти после первой подстрижки. Если Квэпу и приходили в голову сравнения, то лишь при воспоминании о том, что весною в былые времена гулящие девки появлялись в Риге без пальто и шелк чулок особенно зазывно розовел на их толстых икрах., а в "Саласпилсе"?.. Лето бывало там интересным: сторожевые псы становились особенно злы, и было весело травить ими в леске заключенных женщин, пока те не падали в изнеможении, и с ними можно было без хлопот делать, что угодно.

Прямо в молодой траве... А здесь!.. Льющаяся с неба вода, и внизу тоже вода. Со всех сторон вода! Проклятая страна, проклятый климат, проклятые порядки! А тут еще этот подвох со стороны двух посланных в советский тыл парней!.. Квэп с сумрачным видом перечитал напечатанное в рижской "Цине" сообщение Комитета Государственной Безопасности СССР: несколько месяцев назад двое диверсантов из числа "перемещенных" по имени Эджин Круминьш и Карлис Силс были заброшены в Советский Союз военным самолетом "третьей страны" для выполнения шпионско-диверсионных заданий. Однако вместо того, чтобы выполнять эти задания, оба они отдали себя в руки советских властей.

На первом же допросе парни рассказали все, что знали о "патриотических" эмигрантских организациях. Они рассказали, как в течение нескольких лет их обоих держали на голодном пайке в лагерях для "перемещенных"; как завербовали на работу в Северную Африку, суля золотые горы; как вместо золотых гор они нашли в Алжире лишь палящее солнце, тесные нары и рабский труд от восхода до заката солнца... Дочитав до этого места, Квэп крякнул и положил на газету кулак. Он уже знал, что это только безобидная присказка по сравнению с тем, что следует дальше. Самым скверным было то, что Круминьш и Силс рассказали советским органам, как после такой "подготовки", когда человек готов покончить с собой от отчаяния, ему предлагают спасение в виде поступления в школу разведки. Оба беглеца выложили, как их обучали ремеслу шпионов и диверсантов, как забросили в Советский Союз, снабдив деньгами, оружием, взрывчаткой, ядами и радиоаппаратурой.

В заключение описывались перипетии Круминьша и Силса в Советском Союзе. В Латвии они не могли ни на минуту почувствовать себя хорошо, несмотря на лежавшие в их карманах "отличные" документы. Куда бы Круминьш и Силс ни совались, с кем бы ни приходили в соприкосновение, - они всюду чувствовали себя чужаками. Когда Квэп доходил до описания того, как эти двое явились в сельскую милицию, его руки начинали дрожать и губы вытягивались так, словно он собирался подуть на жегший его пальцы газетный лист. Да, такого отвратительного подвоха Квэп давно не видывал!

А ведь самое неприятное, что взрывалось прямо-таки подобно бомбе, следовало дальше, в конце сообщения: вместо того, чтобы расстрелять негодяев, советские власти простили их и объявили полноправными гражданами СССР! Молодцов даже поставили на работу наравне с другими советскими людьми. Да, да! Если б их отправили к стенке или хотя бы в тюрьму - все было бы в порядке. Но эдак?! Тут были спутаны все карты Квэпа. Квэп понимал: наивно надеяться на то, что Шилде ничего не узнает. Если он сам не прочтет этого сообщения, то суматоху поднимет Пуксис. Для кого Шилде грозный "недосягаемый", а для Пуксиса он всего-навсего исполнитель приказов и ничего больше.

Может быть, когда какой-нибудь выведенный из терпения "перемещенный" всадит Пуксису пулю в спину, сам Шилде станет фактическим начальником организации, но пока он вынужден помалкивать и подчиняться. Ведь даже "недосягаемый" не смеет назвать Эдмунда Пуксиса его собственным именем и обязан величать его "господин Легздинь" - кличкой, под которой тот известен членам "Перконкруста". Подумать только! А ведь и Пуксис вовсе не такая уж шишка. Над ним тоже есть кому командовать. Начать хотя бы с Раара - предводителя всей латышской эмиграции... "Сам Раар"!.. Подумаешь - "сам". Этим "самим" помыкает какой-то майор из иностранной резидентуры. Хорошо, что Квэпу не приходится иметь дело с такими, с позволения сказать, "звездами".

С него хватит крика, который поднимет Шилде из-за этих двоих!.. Круминьш давно уже казался Квэпу подозрительным. Но как было не послать его в школу, когда за него замолвил словечко пробст Висвалдис Сандерс. Квэп знавал Сандерса еще в те времена, когда оба они были айзсаргами. Тогда пробст напутствовал на тот свет смутьянов, которым Квэп выдавал свинцовый пропуск в царствие святого Петра. А вот теперь Висвалдис Сандерс заседает в Центральном Совете бок о бок с персонами вроде полковника "СС" Лобе или Альфреда Берзиньш - бывшего министра и начальника айзсаргов в блаженные времена Ульманиса. Когда человек залетает так высоко, как залетел пробст Сандерс, он забывает старых друзей.

Стоит пробсту сказать словечко председателю Совета епископу Ланцансу о неисполнительности Квэпа, как посыплются вопросы и запросы. Шутка ли: говорят, что его преосвященство епископ Язеп Ланцанс поставлен во главе Центрального латышского совета с благословения самого папы. Вот уж действительно только того и не хватало Квэпу - вступить в конфликт с римским папой! Пусть кто-нибудь теперь скажет: мог ли он, Арвид Квэп, десятая спица в колеснице, не послать этого пробстова племянника Круминьша в шпионскую школу, если там исправно платят жалованье в устойчивой иностранной валюте, дают хорошую одежду и каждый день кормят омлетом и тушенкой?!

Однако кто станет во всем этом разбираться? Важные господа там, наверху, из-за одного страха потерять заграничные стипендии готовы съесть самого Квэпа с костями: раз поезд сошел с рельсов - должен найтись виноватый стрелочник. Так обстоит дело с Круминьшем. Другое дело - Силс. За Силса Квэп даже сейчас готов поставить свою мызу, оставшуюся в Латвии. Если Силс и пришел к советским властям с повинной, то лишь потому, что его вынудила к этому явка Круминьша - все равно из-за Круминьша схватили бы обоих. Да, Квэп уверен: Силс еще покажет себя. В нынешнем положении Силса "покаявшегося" есть даже преимущество: теперь-то уж ему нечего бояться разоблачения.

Квэпу придется только продумать вопрос, как снова наладить надежную связь с Силсом. Связь! Вот главная загвоздка. Провал Круминьша и Силса дорого обойдется всей разведке. Придется перестраивать организацию: менять адреса школ, клички преподавателей, может быть, даже выкинуть за борт весь нынешний состав обучающихся. Впрочем, и это все мелочи: учебники, преподаватели, ученики - живой и мертвый инвентарь шпионских школ. Главные хлопоты предстоят с переменой того, что Круминьш и Силс разоблачили по части зарубежной сети: коды, явки, агентура, система конспирации и связи. Вот, действительно, беда, в которой не сочтешь убытков!

Небось, хозяева заявят, что руководители "Перконкруста" - "заевшиеся свиноводы". Зарубежные хозяева особенно любят напирать на то, что "свиноводы" обходятся дороже, чем стоят их услуги. А во всем президиуме "Перконкруста" нет ни одного человека, который имел бы иное отношение к свиньям, кроме того, что кое-кто участвовал в знаменитом "свином" параде. Это было в те времена, когда Карлис Ульманис казался им, членам "Угунс Круста", чересчур либеральным правителем. Они с завистью смотрели на эстонских молодчиков из Вильянди. Те могли гордиться: их гимназия дала миру такого корифея, как Альфред Розенберг!.. Да, было время! Айзсарги и угунскрустовцы воображали, будто сумеют навсегда утвердить в Латвии настоящий, стопроцентный фашизм вроде гитлеровского...

И вот что из всего этого получилось!.. Квэп смотрел в окно. По стеклам, собираясь в тоненькие ручейки, сбегали дождевые капли. За окном виднелся просторный пустырь. Трава на пустыре была вытоптана. Там был устроен учебный плац охранного отряда, недавно сформированного Центральным Советом по заказу иностранного командования. Четырнадцатое по счету формирование! Сначала был спрос на "транспортные" и "инженерные" роты, теперь - вот уже пятый раз - из "перемещенных" собран этот "охранный отряд". Прежние увезены отсюда. Они несут охрану порядка там, где хозяева не полагаются на команды бывших эсэсовцев. "Хе-хе, бог даст, - думал Квэп, - помоги, господи, помоги!.. Молодчики, что шлепают сейчас по мокрому плацу, сумеют когда-нибудь навести прежний порядок и в самой Латвии.

В рядах команд не мало ребяток, прошедших школу в айзсаргах. Они староваты, но зато им не привыкать бить по шее и ставить к стенке бунтарей! Раз, два!.. Раз, два!.. Левой!.. Левой!.." Квэп с удовольствием притоптывал ногой, глядя, как обучаемые шлепают по грязи на учебном плацу. Иностранный инструктор рубит ребром ладони: "уон, туу... уон, туу!.." В такт его движениям помощник инструктора громко выкрикивает: "Айнц... Цвай... Айнц... Цвай..." "Да, голубчики, - думает Квэп, злобно сжимая челюсти. - Стоило водрузить красный флаг над Ригой, стоило левым попросить защиты у Москвы, - и вы уже вообразили, будто можете во всю глотку орать "свобода, свобода!" Ан, приходится снова браться за обучение немецкому языку, чтобы понимать команду.

Да, черт побери, мы еще найдем управу и на вас и на вашу "свободу": "айнц... цвай!.. айнц... цвай!" Да, интересная штука это "колесо истории"!, но черт с ним, пусть оно вертится, как ему положено, ежели из этого может получиться толк для Квэпа. А толк, как кажется Квэпу, должен выйти: кое-кто получит готовенькое войско. Только бы пустить эти "команды" в дело. "Инженерные роты" сумеют инсценировать красного петуха таких размеров, что зарево будет видно от Айнажей до Даугавпилса и от Вентспилса до Корсавы. Найдется дело и для тех, кто, вроде Квэпа, прошел школу у гитлеровцев в Бикерникском лесу и в "Саласпилсе"!.. Квэп потер мясистые ладони больших рук.

- Найдется работа... найдется всем, голубчики!.. А вот кое-кому придется и поплакать!.. - угрожающе пробормотал он и отвернулся от окошка. Время мало подходило для приятных мыслей. Лежавший в кармане лист "Цини" обжигал бок. Нужно было придумать оправдание провалу Круминьша и Силса... Как-никак оба они - его подопечные. Чего доброго, придется еще мчаться во Франкфурт, чтобы замазывать дыры в треснувшем доме. Господа иностранцы, как всегда в таких случаях, начнут с угроз прекратить финансирование этих "свиноводов"!.. Квэпу казалось, что все было очень хорошо налажено: каждый человек, содержавшийся в лагерях для "перемещенных", давал главарям эмиграции ежедневный доход в шестьдесят пять центов за счет одной только недодачи ему пайка.

А продажа на сторону предназначавшегося "перемещенным" обмундирования из запасов "победителей"?! А торговля старыми инструментами, которые иностранные "друзья" вместо того, чтобы выкидывать на свалку, предоставляли "перемещенным" в качестве орудий труда?! И ведь все это было еще не главной статьей. Лучший доход составляли комиссионные, получаемые за каждого "африканца", то есть за "перемещенного", посылаемого на работу в Африку. В добавление к тому, что из собственного заработка завербованного причиталось главарям за "устройство" на работу, высокие комиссионные платили еще и компании, получавшие дешевую рабочую силу.

Но основу жизни эмигрантской организации прибалтов составляли средства, даваемые иностранцами. Деньги отпускались на "тайную войну", которую вели организации эмигрантов, якобы державшие связь со своими подпольными ячейками в Советском Союзе. Другое дело, что все это было настоящей "липой". Никакого "подполья" в СССР не существовало. Нельзя же было считать подпольем несколько отщепенцев, по благости советского народа доживавших свой век в латвийском захолустье и втихомолку брюзжавших на новые порядки в Латвии. Подчас Квэп и сам не понимал, как могут его руководители не догадаться, что если бы так называемая "сеть" была опасна для СССР, то КГБ ее давным-давно раздавил бы. Да и разве нужно было тратить столько хлопот на подготовку для засылки в советские пределы шпионов и диверсантов из числа "перемещенных", ежели бы они имелись в готовом виде внутри советских границ.

Но не в интересах Квэпа и других мастеров темного промысла, кормившихся вокруг эмигрантского корыта, раскрывать глаза своим заграничным хозяевам. Они старательно поддерживали иллюзии насчет перспектив своей подрывной деятельности. Однако Квэпу сейчас не до высоких соображений, да он и не был на них способен. Следовало подумать о том, как парализовать конкретную опасность, нависшую над его собственной головой из-за провала Круминьша и Силса. А что если?.. Да, положительно - вот верная мысль: Круминьш и Силс должны быть уничтожены! Или точнее: один Круминьш. Силса нужно сохранить. Он еще сделает свое. А Круминьша - убить! Убить непременно и поскорей!.. Ах, черт побери, старина Квэп может похвастаться: этот Кочан недаром сидит у него на плечах; убить, убить Круминьша. Довольный собою, он вызвал по телефону Шилде и попросил доложить Пуксису-Легздиню о том, что желает сделать руководству важное сообщение.

Шилде долго расспрашивал, о каком сообщении идет речь, но Квэп держался крепко и ничего ему не открыл. Он знал, что стоит выдать план, и Шилде перескажет его Пуксису как свой собственный. Тогда он, Квэп, останется с носом - все выгоды придутся на долю Шилде. Нет, черт возьми, Квэп не даст объехать себя на кривой! Квэп постучал в перегородку. - Магда, завтрак! Со следующим поездом я уезжаю... И подай мою бутылку из кладовой... - Опять напьетесь... - послышался недовольный голос из-за перегородки. - Ты с ума сошла, девчонка! Кто же напивается, едучи к высокому, можно сказать, к высочайшему начальству.

Только глоточек для храбрости. Чтобы слова не застревали в горле... Хэ-хэ! Квзп толкнул дверь, вошел в кухню и отвесил тяжелый шлепок нагнувшейся к плите Магде. Это была девушка - вот уже третья за этот год, - взятая им из лагеря для выполнения обязанностей прислуги. - Ну-ка, что ты придумала на завтрак? Плотоядно потирая ладони, он уселся за стол. Ел быстро, сильно двигая челюстями и громко чавкая. От каждого блюда оставлял понемногу на своей тарелке. Это предназначалось для Магды. Но оладьи с вареньем ему так понравились, что он, отодвинув было три штуки для работницы, съел одну из них, а подумав, доел и две остальные.

- Ты не похудеешь, - сказал он, смачно пришлепывая толстыми губами, - возьми вместо оладий картошки. Она отлично нагоняет тело, хэ-хэ... А быть в теле - это главное для девчонки, как и для свиньи, хэ-хэ! Квэп прошелся взглядом по фигуре Магды. Девушка стояла, прислонившись к дверному косяку. От этой позы ткань блузы на ее груди натянулась, и Квэп с удовольствием задержал взгляд плотоядно прищуренных глаз на этом месте. Черт их дери, этих деревенских девок! Даже голодные, они умудряются сохранить такую грудь, словно в ней хранится запас молока на все их потомство вперед! Ах, черт возьми!.. и Квэп снова облизал губы, как после оладий с вареньем. Поймав его взгляд, Магда потупилась и негромко сказала: - Вы обещали похлопотать насчет...

Яниса. Ее несложная психология безошибочно подсказала ей, что сейчас подходящий момент для такого вопроса. Скоро два года, как ее Янис - единственный на свете парень! - уехал в Африку. Контракт был на год, а Янис по сию пору не может вырваться. Говорят, в этой Африке еще хуже, чем здесь. Янис пишет: еще немного, и он вовсе не вернется... Что же она будет делать без своего Яниса?.. При мысли о Янисе щеки Магды порозовели. Глаза Квэпа, подернувшиеся влагой от водки и оладий, остановились теперь на лице Магды. Он подумал, что на свете бывают, конечно, девицы и поприглядней, но если принять во внимание, что эта особа не стоит ему ни гроша...

Не спеша с ответом на вопрос Магды, Квэп потягивал горячий кофе, дуя сквозь выпяченные губы. - Плохо тебе у меня, что ли?.. - выговаривал Квэп между глотками. - Дура ты, девка! Что тебе в твоем голоштаннике? Или воображаешь, что он привезет тебе мешок африканского золота!.. Лучше налей-ка мне еще чашечку... Это, конечно, не тот кофе, какой, бывало, пивали в нашей Риге... Вспомнить "Ниццу". Какие там были сливки!.. А девчонки-то, девчонки! Ту, бывало, ущипнешь, так уж от одного этого прикосновения кровь начинает играть, словно выпил!.. Ах, Магда, Магда, вот когда была жизнь, скажу я тебе... - Люди говорят: никакой тогда не было жизни...

- Дура ты... Настоящая деревенская корова! - Скажите же мне насчет Яниса: вернете вы его из Африки или нет? - При этих словах в голосе Магды прозвучало что-то, что заставило Квэпа отставить чашку с кофе. После некоторого размышления он сказал: - Ладно, вернусь от начальства, ляжем рядышком да потолкуем о твоем Янисе... Что-нибудь и придумаем, хэ-хэ. И снова принялся за кофе, не глядя на Магду. Полногрудая и широкобедрая, с жидкими, словно отмытыми до серебристой белизны льна волосами, Магда молча глядела, как Квэп пьет. Взгляд ее не отличался выразительностью.

Тем не менее, если бы Квэп попытался прочесть то, что было в нем написано, кофе, вероятно, застрял бы у него в горле. Ненависть светилась в белесых глазах Магды. Это была ненависть затравленного существа, долго, терпеливо, по вековой привычке к рабству копившего обиды целых поколений. Но с поколениями сдерживающие эту ненависть силы ослабевают и все, что было накоплено от праотцов, начинает вырываться наружу. Тогда происходит расправа - беспощадная, но справедливая. При каждом движении тяжелых челюстей Квэпа у Магды перекатывался желвак под воротником кофты. Словно она проглатывала набегавшую слюну. Девушка глядела на розовые щеки Квэпа, такие круглые, будто под каждую из них он запихнул по оладье; она глядела на его большой круглый с сизоватыми прожилками нос, двигавшийся вместе со щеками и круглым подбородком.

И в ее взгляде была ненависть к щекам, к носу, к подбородку, к толстым, оттопыренным и почти всегда влажным губам Квэпа. Даже его голубые глаза и полуприкрытое, словно парализованное, веко над левым глазом - все возбуждало ненависть Магды. Чтобы совладать с этой ненавистью и не выдать ее, она опускала взгляд на свои большие крестьянские руки, сложенные на животе. Квэп не был психологом вообще, а уж вдумываться в переживания прислуги он счел бы просто глупым. В этом было его счастье. Иначе, пойми он мысли Магды, он не смог бы сомкнуть глаз и на полчаса, а не то, чтобы крикнуть вдруг среди ночи, как обычно: - Эй, Магда!..

Спишь, толстуха?.. Ну-ка, приди взбить подушку твоему хозяину! Как Магда вглядывалась в резкий шрам, перерезающий у горла розовую шею ее хозяина! Если бы Квэп это видел!.. И даже орел, большой синий орел, держащий в лапе свастику, искусно вытатуированный у Квэпа на груди, вместо восхищения возбуждал в Магде только ненависть. И об этом тоже Квэп мог бы прочесть во взгляде Магды... Покончив с едой, Квэп, наконец, встал из-за стола, обсосал липкий от варенья палец и повалился на старый, продавленный диван, служивший ему для послеобеденного сна. Но сегодня уже не было времени спать: стрелки часов на стене кухни напоминали о том, что близится время отхода поезда.

Поворчав на тяжелую жизнь, Квэп скоро встал и, одевшись тщательнее, чем обычно, отправился на станцию. Он шагал по липкой глине и перебирал в уме имена людей, из числа которых можно было бы выбрать исполнителей задуманного плана. Их лица проплывали перед его взором, и когда он наталкивался на кого-нибудь, казавшегося ему подходящим, то произносил имя вслух и загибал палец. Дойдя до станции, Квэп расправил пальцы. Только большой остался загнутым. Но подумав, разогнул и его. Квэп смотрел на него так, словно это был не его собственный палец с выдающимся хрящом сустава, поросший жесткими рыжими волосами и увенчанный нечистым обгрызенным ногтем.

Квэп смотрел на палец так, будто перед ним был живой кандидат, способный, не задумываясь, всадить пулю в затылок Круминьша.

Надежный кандидат, обученный своему делу в нацистском застенке! Квэп крякнул от удовольствия. Довольный своим выбором и своим планом, не спеша направился к билетной кассе. Через некоторое время после этой поездки Квэпа произошли оживленные сношения - письменные и при помощи посланцев - между главарями разных эмигрантских латышских организаций. Целью сношений было объединение усилий на почве содействия "делу Круминьша". По началу это дело послужило причиной резкой критики действий более молодого Центрального латышского совета со стороны зубров антисоветских происков.

Матерые фашисты из "Перконкруста", из "Тевияс Сарге", из рядов айзсаргов и из "Яйна Латвия" готовы были перегрызть друг другу горло ради того, чтобы захватить иностранные субсидии. Только грубый окрик самих иностранных хозяев заставил их атаманов с ворчанием согласиться на сотрудничество с "Даугавас ванаги" - военизированной фашистской организацией Центрального латышского совета. В результате совместным совещанием главарей был принят план ликвидации Круминьша, предложенный Адольфом Шилде. К тому времени все уже забыли о том, что ом плана был Квэп. По этому плану к смерти приговаривались оба латыша, явившихся с повинной к советским властям, - Эджин Круминьш и Карлис Силс.

В действительности убить должны были только первого из них, но в целях конспирации это не было записано в протокол. Ведь если бы к смерти приговорили одного Круминьша, то у советской разведки возник бы законный вопрос: почему пощадили Силса? У организаторов этого дела не возникало сомнения в том, что советские органы безопасности будут все знать. И тогда власти в Советском Союзе стали бы наблюдать за Силсом. А ведь эмиграция возлагала на него надежды. Поэтому непосредственным исполнителям приказ убить Круминьша и не трогать Силса был отдан лишь устно, под строгим секретом. Но вот прошло уже много времени, покушения на двоих латышей не происходило. После долгой бдительной опеки Круминьша и Силса советские власти сняли охрану. Дело можно было считать сданным в архив. вынужден пойти на риск частично повторить то, что уже было когда-то сказано о Кручинине и Грачике.

Те, кто уже знаком с Кручининым и его молодым другом Грачиком по описанию их прежней деятельности, могут пропустить эту главу. Встреча молодого журналиста и музыканта-любителя Грачика с ветераном следственно-розыскной работы Кручининым произошла в обстоятельствах, не имеющих отношения к профессиям обоих. Грачик впервые увидел Кручинина в Доме отдыха, в средней полосе России, куда сам приехал, чтобы на свободе и покое поработать над задуманной большой статьей о Скрябине. Как многие дилетанты, Грачик полагал, что сделает открытие, показав публике влияние Шопена на творчество большого русского композитора и обнажив, с другой стороны, чисто русскую самобытность всего скрябинского наследия.

Грачик предполагал показать это на разборе ряда фортепианных произведений Скрябина, начиная с ре-диез-минорного этюда и кончая второй фортепианной сонатой. Эта статья, охватывающая первый период творчества композитора, должна была, по мысли Грачика, открыть целую серию статей, которые потом лягут в основу литературной биографии композитора. Но Грачик не был исключением среди молодых литераторов. Приехав в Дом отдыха, он так старательно гулял по его живописным окрестностям, вдохновляясь для предстоящей работы образами русской природы, что долго не мог заставить себя сесть за письменный стол. Во время одной из таких вдохновительных прогулок он и увидел Кручинина. Нил Платонович сидел на парусиновом стульчике посреди лужайки, окаймленной веселым хороводом молодых березок.

Перед Кручининым стоял мольберт; на мольберте - подрамник с натянутым холстом. У ног Кручинина лежал ящик с тюбиками, выпачканными красками и измятыми так, что нельзя было заподозрить их владельца в бездеятельности. Но палитра Кручинина была чиста и рука с зажатой кистью опущена. Склонивши голову набок, Кручинин приглядывался к березкам, словно они заворожили его и он не мог оторвать от них взгляда прищуренных голубых глаз. Вот Кручинин стал задумчиво пощипывать свою небольшую бородку, такую же светлую, как и его аккуратно подстриженные усы. Однако, несмотря на их светлую окраску, и в усах, и в бороде уже чувствовался, хоть и едва уловимый, налет седины. Этакая серебристость бывает видна над вершинами зацветающей черемухи, ежели смотреть очень издали на лес весной.

Словно серебро только-только сбрызнуло поросль. И даже невозможно еще сказать - седина ли это и пойдет ли она расширяться. Наблюдая Кручинина на этой лужайке, Грачик не заметил в нем ничего называемого особыми приметами: рост средний, ни худ, ни тучен, физическое развитие хорошее. Ничего бросающегося в глаза, если не считать рук, на которые нельзя было не обратить внимания. Узкая, длинная, но видимо, сильная кисть с тонкими пальцами - настоящая рука художника. Быть может, эта деталь бросилась в глаза Грачику лишь потому, что он сам был музыкантом? Возможно, что в наблюдателе менее изысканном эта подробность не возбудила бы интереса. Грачик долго наблюдал из-за деревьев за Кручининым. Но он так и не дождался, пока тот возьмется за кисти, чтобы воспроизвести березки, на которые столько времени любовался.

Вместо того Кручинин сложил мольберт и краски, еще разок пригляделся к сверкающим на солнце белым стволам и ушел. Любопытство Грачика было возбуждено. Он пошел следом за художником. Отойдя на некоторое расстояние от лужка с березками и выбрав место, совсем не похожее на прежнее, Кручинин расставил мольберт и привился за работу. Через два часа Грачик обнаружил на холсте очень точно воспроизведенным вовсе не тот пейзаж, перед которым сидел теперь художник, а именно прежние березки. В следующий раз, когда Грачик увидел, придя на лужайку с березками, Кручинин пишет погост, находившийся на расстоянии нескольких километров, к тому же воспроизводит на полотне не яркое утро, когда шла работа, а вечернюю зарю, - Грачик уже не мог удержаться и заговорил. Оказалось, что Кручинин таким своеобразным способом тренирует зрительную память, одновременно получая удовольствие как живописец.

С первых же слов Грачик понял, что и сам он не оставался не замеченным новым знакомым. Наблюдательность Кручинина, напомнившего Грачику несколько обстоятельств из его поведения с самого дня появления в Доме отдыха, поразила Грачика. Хотя Кручинин и не принадлежал к числу тех, кто встречает людей "по одежке", внешность имела для него большое значение. - Одежда, - говорил Кручинин, - не просто определяет вкусы своего обладателя, но в известной мере служит отражением его внутреннего мира. По словам Кручинина, он не раз проверял эту теорию на людях разных положений, профессий и различного внутреннего содержания.

Он утверждал, что, основываясь на опыте, может с известным приближением определить по одежде характер и степень умственного развития человека, если, конечно, данная одежда не является случайной. Не было ничего удивительного в том, что в первое суждение о новом знакомом в качестве составной части вошел и костюм Грачика. Кручинин отметил бережное отношение молодого человека к вещам, очевидно, хорошо содержавшимся, хотя и не новым. Ничто не было упущено Кручининым во внешности Грачика. Крупный нос с легкой горбинкой, большие темно-карие глаза под крутыми бровями, хоть и очень пушистыми, но не портившими общего тонкого абриса лица, - все, казалось, было на месте и создавало приятное впечатление.

Нужно добавить еще, что цвет лица Грачика, несмотря на избитость этого образа, нельзя было сравнить ни с чем, кроме кожи спелого абрикоса. При всем этом Кручинину понравилось общее впечатление мужественной энергии, которой дышал облик молодого человека. По-видимому, темперамент, присущий его национальности, находился под надежным замком сильной воли. Они с первого взгляда понравились друг другу. Знакомство их, в отличие от большинства случайных санаторных встреч, оказалось прочным и принесло много радости обоим. Правда, сначала Грачику показалось странным, что человек, все склонности которого с юных лет тянули его в Академию художеств, очутился на юридическом факультете и вместо искусства нашел по началу удовлетворение в судебной работе.

Но со временем, узнав Кручинина ближе, Грачик понял, что у Нила Платоновича были основания увлечься в дальнейшем деятельностью оперативно-розыскного работника и криминалиста. Много вечеров провели друзья за беседами о роли и назначении советского следственно-розыскного работника. Грачик приобщился к высокому пониманию долга борца с преступлением, к широкой перспективе работы по оздоровлению общества и охране его от посягательств изнутри и извне. Даже великое искусство музыки представилось ему частностью на фоне чего-то неизмеримо более огромного и действенного, притом насущно необходимого в деле построения нового общества.

Этим огромным было искание истины в понимании, придаваемом данному термину Кручининым. Тот утверждал, что отыскание правонарушителя и его поимка - только внешняя сторона профессии. Суть, по его мнению, заключается в том, чтобы вскрыть все: причины и обстоятельства преступления, показать его источники, проследить весь ход психологии правонарушителя и найти действенную меру к предотвращению подобного преступления в будущем. Операция по удалению язвы данного преступления - не самоцель. Эта операция только путь к созданию условий, в которых организм общества может развиваться без помех. Кручинин долго работал в суде, тщательно изучал положение личности в уголовном процессе, все положительные и отрицательные свойства существующей пенитенциарной системы.

Было бы трудно тут, в краткой биографической справке, показать весь ход формирования этого человека. Приходится снова отослать читателя к отчетам о более раннем периоде деятельности Кручинина. Важнее сказать, что глубокая вера Кручинина в полезность своего дела, способность увлечь собеседника общественно-политической перспективой профессии привели к уходу Грачика с пути, на который он стал по окончании университета, - с пути музыкального критика - и заставили увлечься еще новой для него, но полной глубокого общественного смысла и романтики борьбы работой Кручинина.

Прошли годы. Грачик уже не мог себе и представить, что когда-то стоял на ином пути. Быть может, конечно, не встреть Грачик Кручинина, из него и вышел бы приличный литератор. Любительство в области музыки обеспечило бы его оригинальными темами для деятельности, не лишенной интереса и полезности. Но трудно себе представить, чтобы душевное удовлетворение Грачика могло быть столь же полным где бы то ни было, кроме дороги, показанной ему Кручининым. В качестве старшего друга и учителя Кручинин вел Грачика по новому пути до тех пор, пока не понял, что тот достаточно твердо стоит на ногах. Тогда Кручинин стал отходить от практической деятельности, предоставив молодому человеку всю возможную меру самостоятельности, и скромно сошел на роль его советника.

Такому отходу способствовало и серьезное ранение, полученное Кручининым при выполнении одной операции. Врачи заставили его выйти в отставку. (Система исправительных наказаний преступников.) Чтобы закончить знакомство читателя с двумя друзьями, остается напомнить: настоящая фамилия Сурена Тиграновича - Грачьян, "Грачик" или "Грач" стало его прозвищем с детских лет при обстоятельствах, о которых повторяться нет надобности. Прокурор Латвийской ССР Ян Валдемарович Крауш глянул на листок письма, прибывшего с авиапочтой, да еще с надписью "спешное". В заголовке письма было четко обозначено "частное", а внизу стояло: "Жму твою руку Нил Кручинин". Увидев подпись, Крауш с интересом прочел письмо. В начале шли упреки в короткой памяти и дурной дружбе, несколько воспоминаний о далеких временах гражданской войны, два-три имени "ушедших", несколько имен "взошедших".

Лишь в самом конце - то, из-за чего и было написано письмо: "На твоем горизонте появится малый по имени Сурен Тигранович Грачьян. Ты должен помнить его отца, но на всякий случай напоминаю: восемнадцатый год, Волга, "Интернациональный" полк, где командир некий Крауш. (Этот Крауш, вероятно, не забыл председателя ревтрибунала Нила Кручинина, едва не расстрелявшего оного Крауша за преждевременный вывод полка в атаку. Помнится, упомянутого Крауша спасло только то, что беляки бежали.), а затем я помню такую сцену: конфуз Крауша, когда он не мог найти командира для роты китайцев и с места встал высокий худой армянин. - Простите, я, конечно, командовать ротой не могу, я не военный человек, но помочь командиру могу - я китаист.

- Китаист?.. Что значит "китаист". Китаец так это - китаец. А не китаец так не китаец... Китаист?! Эту тираду произнес тогда Крауш. А я как сейчас вижу этого армянина, вижу, как он краснеет до ушей и смущенно объясняет: - Извините, но я Грачьян, приват-доцент... Учебник китайской грамматики для студентов Лазаревского института. - Лазаревский институт?.. - пожал плечами Крауш. - Не знаю!.. Тогда этот молодой командир латышских стрелков - товарищ Крауш, - наверно, даже думал, будто это хорошо: не знать, что такое какой-то там "Лазаревский" институт (интересно, что он, латышский стрелок, думает сейчас?). - Извините, я не хотел вас обидеть, - сказал тогда "китаист" Грачьян, - я могу быть простым переводчиком.

- Сразу бы и сказал! - рассердился Крауш. - Так переведите нам: кого хотят бойцы китайской роты себе в командиры? И помнишь, как Грачьян, запинаясь от смущения, перевел: - Они хотят?.. - Он несколько раз переспросил китайцев, прежде чем решился выговорить: Кажется, они действительно хотят... меня. Так вот, жизнь снова свела меня с сыном погибшего в гражданской войне приват-доцента, кавалера ордена Красного Знамени Тиграна Грачьяна. Хотя Сурен мне и не сын в биологическом смысле этого слова, но я считаю его своим вторым "я" и физическим продолжением этого "я" на будущие времена - те лучшие времена, которых нам с тобой не увидеть.

Хотя именно мы-то, пожалуй, и вложили в них все, что имели. Одним словом, если Грачьян - он же Грач, он же Грачик - появится у тебя с делом о самоубийстве Ванды Твардовской, из-за которого полетел в туманную Прибалтику, возьми его под личный строжайший контроль и руководство. Я помню кое-кого из твоих работников - опытные, верные люди. Они многое смогут дать моему Грачу. Хочу, чтобы из него вышел настоящий человек нашей профессии. Отмою свои старые кости и снова за работу! (Кстати: предложили интереснейшую работу. На этот раз в прокуратуре Союза.) А пока вручаю твоему опыту и бдительному оку молодую, но уже не лишенную хорошего опыта особу Грачика". Если бы не это письмо, Краушу, быть может, и не пришло бы в голову задержать в Риге приехавшего по московской командировке Грачика.

Дело о покушении на самоубийство Ванды Твардовской прокурор мог бы передать и своим работникам. Но дело задержалось из-за невозможности снять с нее допрос. Родителей Ванды в Латвии не оказалось. К тому же Ян Валдемарович с самого начала ознакомления с делом Твардовской принял решение о приобщении его к делу Круминьша. На это у прокурора были свои соображения. При кажущейся флегматичности Крауш почти всегда, когда сталкивался с необычным делом, загорался огоньком личного интереса к нему. Не будь он так занят большой государственной работой, он, вероятно, и не удержался бы иногда от искушения самому броситься в гущу следовательской работы. Руки чесались прикоснуться к живой жизни, от которой его теперь отгородили стены нарядного кабинета.

При столкновении с тем или иным поворотом интересного дела Крауш всегда испытывал сильное возбуждение, которое, впрочем, умудрялся тщательно скрывать под внешностью официальной строгости. Его ум приходил в энергическое движение. Крауш начинал думать за своих подчиненных. Силою логики, подкрепленной многолетним опытом и интуицией, он приходил к выводам, очень часто предугадывавшим результат кропотливой работы подчиненных. Проанализировав первые же данные по делам Круминьша и Ванды Твардовской, Крауш посоветовался с Комитетом Государственной Безопасности. Он чуял здесь кое-что не только связывавшее эти дела, но и выводившее их из ряда обычной уголовщины. Оценив сложность дела и посетовав на загруженность своего аппарата, Крауш после письма Кручинина окончательно решил, что самым разумным будет не отпускать Грачика в Москву, а именно ему и поручить ведение этого дела под его, Крауша, собственным наблюдением.

Так будет лучше всего! То, что холод и пасмурное небо то и дело разгоняли курортников с пляжа, не смущало Грачика. Молодость не боится капризов климата и смены температур. Сушь и ковыльное приволье степи ей так же милы и полезны, как сумрачная прохлада лесов или бурная влажность взморья; пальмы Сухуми или сосны Карелии - не все ли равно? Лишь бы было красиво, привольно и весело. Грачик рассчитывал, что как только закончится дело Ванды Твардовской, ему удастся и покупаться, и погреться на Рижском взморье. Поездка в Прибалтику была запланирована давно, когда в нее собирался еще и Кручинин.

Был подготовлен к путешествию новенький автомобиль Нила Платоновича, была даже приобретена в складчину разборная байдарка. На ней друзья собирались совершать экскурсии по озерам Эстонии и Латвии. Прилетев в Ригу для расследования дела Ванды Твардовской, Грачик относился к пребыванию здесь, как к антракту перед увлекательным путешествием на "Победе", лишь только ее сюда перегонят и приедет Кручинин. Но тут Ян Валдемарович Крауш предложил Грачику заняться делом Круминьша. Грачик попробовал сослаться на то, что в таком деле рижским товарищам и книги в руки, но прокурор довольно решительно заявил, правда, не глядя на Грачика: - Народ у меня сейчас очень загружен, сами знаете: нужно пересмотреть тысячи дел.

Ваш приезд весьма кстати. К тому же - скупая улыбка, мало свойственная обычно суровому прокурору, пробежала по его лицу - по аналогии: там самоубийство, тут самоубийство. - Это лишь на папке значится "самоубийство", - возразил Грачик, - а на самом деле Ванда Твардовская... - Вот, вот, - перебил его прокурор, - тут, по-моему, тоже только "на папке"... И, кроме того, у меня есть свои причины свести эти дела в одно. Когда придет время, я вам скажу почему. Серьезность дела Грачик понял сразу, как только Крауш рассказал ему предысторию. Заключалась она в том, что вскоре после снятия охраны с двух латышей Круминьш исчез. Соседи Круминьша показали что он ушел в сопровождении офицера милиции и какого-то штатского и больше не вернулся.

Вскоре после этого по городку. пополз слух о том, что-де, несмотря на добровольную явку Круминьша советским властям, невзирая на его раскаяние и прощение, его все-таки арестовали. Следует заметить, что с момента появления в. Круминьш и Силс не были предоставлены себе. Профсоюзная организация бумажного комбината, на котором они работали, настойчиво вовлекала их в общественную деятельность. Товарищи справедливо считали, что приобщение реэмигрантов к полнокровной жизни народа - залог их перевоспитания. То, что Круминьш был снова арестован, показалось рабочим несовместимым не только с его собственной реабилитацией, но и с той работой, какая была поручена молодежи завода: сделать Круминьша и Силса полноценными и полноправными членами заводского коллектива. Силс был подавлен арестом своего бывшего напарника и не решался произнести ни слова протеста.

Но молодежь завода была настроена иначе. Она хотела иметь ясное объяснение неожиданному повороту в судьбе Круминьша. Запрос в Ригу - и все стало ясно: никто и не думал арестовывать Круминьша. Он сделался объектом провокационного акта врагов. Очевидно, целью провокации было разбить впечатление, какое патриотический поступок Круминьша и Силса произвел на умы "перемещенных" за рубежом. Быстро принятые меры не помогли найти ни исчезнувшего Круминьша, ни следов преступления. "Арестованный" Круминьш вместе с "арестовавшими" его людьми словно в воду канул.

Лишь случайно участниками молодежной экскурсии на острове в протоке Лиелупе близ озера Бабите было обнаружено тело Круминьша. В кармане Круминьша нашли письмо: "Мои бывшие товарищи, я был прощен народом и принят в ваши ряды после самого страшного, что может совершить человек, - после измены Родине, после попытки нанести ей вред по указке иноземных врагов. Я с радостью и благодарностью принял великую милость моего народа. Я думал, что одного этого уже достаточно, чтобы стать его верным сыном. Но произошла случайность - меня арестовали. И, вероятно, яд вражеской пропаганды слишком глубоко проник в мой мозг, всплыло все, чему меня учили во вражеской школе шпионажа. Я возненавидел шедшего рядом со мною офицера. Наверно, все скоро разъяснилось бы, и я спокойно пришел бы домой.

Но я понял это только теперь. Мне стыдно и страшно говорить теперь о том, что случилось. Я убил конвоира из его же оружия. Тело его спрятано мною, потому что я вообразил, будто смогу бежать, спастись... Слишком поздно, чтобы идти со второй повинной. От вторичной вины мне некуда уйти. Передайте предостережение Силсу: никогда не сходить с пути советского человека. Что бы ни случилось, какими бы неожиданными и неприятными ни показались ему действия советских властей, - не давать в себе воскреснуть тому, что нам пытались вдолбить враги. Пусть Силс верит: советский народ и его власть никогда не совершат ничего, что шло бы вразрез с интересами нашей Родины. Они не допустят никакой несправедливости в отношении простого латыша - сына своей земли.

Целуя святую землю отцов, прощаюсь с вами. Не смею назвать вас ни друзьями, ни согражданами. Прощайте и простите. Таков заслуженный конец. Кто дал себя обмануть врагам, кто влез в их отвратительную паутину, - должен погибнуть. Эджин Круминьш". Мимо острова, Северной протокой реки Лиелупе, лежал торный путь охотников к озеру Бабите. Выдавшийся в слияние протоки и главного русла реки обрывистый берег был излюбленным местом праздничных прогулок рабочей молодежи бумажного комбината. Но с тех пор, как это случилось с Круминьшем, охотники стали держаться на своих моторках подальше от берега, а молодежь сменила для экскурсий Северную протоку на Южную.

В Южной протоке не было таких красивых высоких берегов, ни густого соснового бора, но бывшие товарищи Круминьша предпочитали песчаную полосу, отгороженную от воды всего лишь стеной камышей, чем постоянно иметь перед глазами лес, где они были свидетелями финала непонятной им драмы. А о том, что случившееся было им непонятно от начала до конца, свидетельствовали толки, не затихавшие далеко за пределами комбината. Но особенно острые, изобилующие недоуменными вопросами разговоры велись среди фабричной молодежи. И самым недоуменным, самым острым, не получившим удовлетворительного ответа от старших товарищей, был вопрос: может ли в наше время, в нашей стране советский человек, притом молодой человек, покончить с собой?

Существуют ли обстоятельства, способные толкнуть на такой поступок? Вывод сводился к тому, что заставить кого-либо из них, и даже такого их сверстника, каким был Круминьш, добровольно накинуть на себя петлю, - нельзя. Если это случилось, то виноват в этом не он, а кто-то другой. Кто? Виновного молва искала недолго. Все чаще мелькало имя Мартына Залинь, все больше пальцев показывало в его сторону. И, как говорит старинная пословица, глас народа, по-видимому, действительно является гласом божьим, то есть голосом правды: мнение рабочей общественности сошлось с мнением властей - Мартына вызвали к следователю.

Нашлось много желающих показать то, что было широко известно на комбинате и в рабочем поселке: ненависть Мартына к Круминьшу, его угрозы разделаться со счастливым соперником, его прошлое беспризорника с несколькими приводами - все, что могло служить косвенными уликами в обличении убийцы. Единственным из друзей Круминьша, кто не выказал желания идти к следователю, был Силс. Но его свидетельство едва ли и было нужно после того, как Луиза решилась высказать следователю те же соображения, какие волновали остальных. Она подробнее других могла рассказать о случившемся у костра на берегу Лиелупе в ночь на Ивана Купала, и ей... да, ей совсем не было жалко Мартына. - Он работает в очень трудном районе, где нет стоящего католического прихода, почти нет католиков! Можно подумать, что вы об этом забыли!

- Шилде заявил это, даже не прибавив обычного титулования, какого требовало обращение к особе столь высокого сана, как епископ. Епископ взглянул на Шилде подчеркнуто удивленно. - Что значит "стоящий" приход? Разве вам известны не "стоящие" приходы? С того момента, как они очутились одни, Шилде утратил всякую почтительность. Ланцансу начинало казаться, что он напрасно оставил Шилде после совещания для приватной беседы. Видимо, не зря пробст Сандерс предостерегал епископа от излишне благосклонного отношения к этому человеку. Да, видно, это уж не прежний Шилде.

"Эта свинья из тех, - сказал Сандерс о Шилде, - что способна слопать собственных поросят, если у нее разыграется аппетит. Шилде пальца в рот не кладите - откусит руку". Ну что же, тем хуже для Шилде. Для мелкоты из "Перконкруста" - он "недосягаемый", а епископ видывал на своем пути зверей и посильнее. Скоро, бог даст, заграничная помощь для эмиграции будет притекать через кассу святого престола, а значит, и через его, Ланцанса, руки. Придется тогда Шилде посидеть на урезанном пайке! Ланцанс спрятал свои беспокойные руки под нараменник. Он знал за собой эту неудобную особенность: подвижность рук.

Иногда они положительно мешали ему, нарушая облик невозмутимого спокойствия, какой Ланцанс старался себе придать. Еще в новициате Ланцанс усвоил себе значение внешности для члена такого Ордена, как "Общество Иисуса". Всю жизнь он боролся со своими нервными руками, проявлявшими тем большую подвижность, чем меньше она была к месту. Вот и сейчас ему хотелось бы ошеломить Шилде холодностью, мертвенным спокойствием, а руки сами тянулись к чему-нибудь, что можно было вертеть, теребить. Под нараменником пальцы шевелились так, словно там скрывалась целая клавиатура.

Ланцанс вытащил руки из-под пелерины и сердито засунул их за шелковую ленту, перепоясывавшую его крупную фигуру по животу. Ему хотелось сдержать свое раздражение против Шилде. Как-никак, самые крепкие нити к тем немногим, кто еще согласен работать на сомнительном поприще эмигрантской разведки, находятся в руках Шилде... Нужно поскорее найти подходящего человека в собственном Совете, кто мог бы взять их в свои руки... Кто бы это мог быть?.. Полковник Вальдемар Скайстлаукс?.. Стар! Ему бы время на свалку, если бы так уж не повелось, что каждая эмигрантская организация должна иметь в руководстве парочку полковников. К сожалению, господа военные, вместо того чтобы объединить свои силы, только и знают, что подсиживать друг друга.

Полковник Скайстлаукс из "Латвийского совета" не выносит полковника Янумса из "Латышского совета". А Вилис Янумс слышать не может о полковнике Лобе... ("Обществом Иисуса" Игнатий Лойола назвал основанный им орден (иезуитов).) О Лобе!.. Вот фамилия, которая кстати всплыла в памяти Ланцанса! Лобе прошел нужную школу. След споротых петлиц "СС" сильно поднимает теперь цену человека... Ланцанс поймал себя на том, что мысли его ушли в сторону от того, что говорит Шилде... Нужно все-таки послушать этого субъекта..., господин Шилде занят тем, что набивает цену себе и своему агенту, действующему в Латвии!

Расписывает трудности, с какими встречается человек, работающий в "советском тылу"... Слово "тыл" по-прежнему, как во время войны, употреблялось в обиходе эмигрантских главарей. Они не хотели признать войну оконченной. Для них "фронт" не закрывался. На нем никогда не затихала война. Больше того: она еще никогда не велась с таким ожесточением, как сейчас. Никогда еще не пускалось в ход столько средств для поддержания огня по всей линии: шпионажа, диверсий, террора - всех видов многообразной и сложной тайной войны во время мира. - Можно подумать, будто вы забыли: перед лицом общей опасности исчезают разногласия в рядах воинов за святое дело, - внушительно произнес Ланцанс. - Лютеранский священник протянет руку католику. Неужели не нашлось бы православного попа, который пришел бы ему на помощь?

Да, сын мой! - Ланцанс нарочно назвал так своего собеседника, хотя Шилде не только не был католиком, но вообще не верил ни в бога, ни в черта. А сказал это епископ потому, что не хотел называть гостя слишком уважительным - "господин Шилде". Скажи же он просто "Шилде", это могло быть принято за излишнюю дружественность или враждебность, в зависимости от уровня сообразительности собеседника. - Да, сын мой, - повторил он, - служитель Христа, соответственно настроенный в политическом смысле, независимо от вероисповедания - наш друг. Значит, он и друг вашего человека. Тут епископ потянулся через стол и овладел пепельницей, в которую Шилде за короткий срок успел воткнуть несколько окурков. Ланцанс не выносил табачного дыма.

Но почему именно этому развязному Шилде он стеснялся об этом сказать, как говорил всякому другому собеседнику? Епископу пришло в голову, что, вероятно, потому он терпит вокруг себя клубы этого отвратительного дыма, что боится: Шилде способен ответить на его замечание грубостью. Уж лучше помучиться, чем ставить себя в фальшивое положение. Господи, боже, у кого это он вычитал: "Через фальшивые положения проходят; в них никогда не остаются!.." А кто-то возражал: "Из фальшивых положений не выходят. Из них нельзя выйти!.." Что же верно? А верно то, что Шилде грубиян. Нельзя епископу ставить себя в неловкое положение перед грубияном... Однако Шилде, кажется, не понял, почему епископ отодвинул от него пепельницу.

Как ни в чем не бывало, он снова закурил со словами: - Мой человек, там, все понимает не хуже нас с вами, Ланцанс... - "Господин Ланцанс" или "ваше преосвященство", как вам удобней, - сдержанно поправил его епископ. - Если вам угодно, то я готов именовать вас даже святейшеством, - с издевкой ответил Шилде. - Я не думал, Шилде, что вы так не уважаете церковь... Когда-нибудь, когда наступит час вашего последнего отчета всевышнему, вы поймете свою ошибку... - И Ланцанс закончил как мог более внушительно: Обращаясь ко мне, вы обращаетесь к церкви, Шилде. - Хотя бы к самому господу богу. Мне все равно, - пробормотал Шилде. - Вернемся к нашей теме, - подавляя гнев, с наружным смирением проговорил епископ.

- Итак, прошу вас исходить из единства стремлений всех благонамеренных священнослужителей, независимо от принадлежности к тому или иному исповеданию. - Обстоятельства работы, какую ведут мои люди за кордоном, своеобразны и трудны. Вы их не знаете... - С помощью господней, мы знаем все, мой дорогой Шилде, - раздельно проговорил Ланцанс, особенно нажимая на слово "все". - Церковь, властью, дарованной ей царем небесным и доверенной ей царями земными, приходит на помощь всем, кто служит делу борьбы с коммунизмом... Мы знаем больше, чем может постичь погрязший в суете и юдоли слабый ум человеческий... Я просил вас остаться тут, чтобы спросить, вполне ли благополучно закончилось дело с наказанием Круминьша?

- С ним покончено. Дело за тем, чтобы спасти моего человека, выполнявшего эту карательную операцию. - Да, ваш человек совершил благо и имеет право на христианскую помощь. - Мне наплевать, на что он имеет право, - опять сгрубил Шилде. - Мы, например, имеем право на соблюдение тайны этого дела, а она будет разоблачена, если мой человек провалится. С ним провалится и Силс. - Но может ли церковь помочь?.. Видите ли, Шилде... - Ланцанс придвинулся к собеседнику и осторожно, как будто даже немного брезгливо прикоснулся одним пальцем к его рукаву. - Наши позиции в советском тылу значительно менее прочны, чем позиции лютеран. Святая воинственность нашей церкви - там не в нашу пользу... - Епископ сделал паузу. - Но с помощью божьей не идем ли мы все к общей цели?

- Вы хотите, чтобы все лили воду именно на вашу мельницу, пока вы... идете к "общей" цели... А придете к ней вы одни?.. - Мельница господня приемлет все струи. - Даже самые мутные. - Шилде! -... Так... - протянул Шилде и задумался. - Значит, вы хотите, чтобы мой человек не прибегал к помощи ваших людей. И он не сможет найти приют, скажем, в обители Сердца Иисусова. - Вы имеете в виду Аглоне?! - с испугом спросил Ланцанс. - Господь с вами! Это значило бы поставить под угрозу нашу последнюю крепость. Единственный на всю Латгалию, и даже на всю Латвию, рассадник веры...

- Так что же вы предлагаете? - сердито крикнул Шилде. - Я должен, наконец, знать, где мой человек может искать убежища?! - Я посоветуюсь с пробстом Сандерсом и скажу вам, Шилде. -, но подумав, Ланцанс словно бы спохватился: Однако позвольте: почему вы так настаиваете на том, что убежище должно быть предоставлено именно духовным лицом? - Я не говорю "непременно убежище". Но - помощь, кое-какая помощь, не опасная для ваших людей. - Да, я понимаю, но почему именно со стороны церкви? Где ваши люди? Ваши подпольные ячейки? Разве не они фигурируют в отчетах, когда вас спрашивают, куда идут деньги? - Епископу казалось, что тут-то он и поддел этого самонадеянного нахала. Ведь Шилде уверял всех и вся, что располагает в Советской Латвии хорошо развитой сетью надежно законспирированных опорных пунктов боевого подполья.

А на деле - все дутое, все чистое очковтирательство, все ложь, ложь, ложь! Делая вид, будто говорит сам с собой, он стал шептать, но так, чтобы было слышно гостю. - Господи, боже, где же конец этой гнусной погоне за деньгами под всеми предлогами, под всяческими соусами, во всех размерах - от жалкого цента до миллиона?! Господи, боже, неужели даже в таком угодном богу деле, как борьба с коммунизмом, не может быть чистых намерений, неужели даже на убийство врага церкви нельзя идти с руками, не скрюченными от жажды злата?! Господи, господи, за что наказуешь ты раба твоего познанием темных глубин души человеческой, такой сатанинской низости стяжательства в деле святом, в деле ангельском, в деле, осененном благословением распятого и непорочной улыбкой девственнородившей!..

Именно потому, что Ланцанс хорошо помнил о присутствии Шилде, думал только о нем и все, что делал, делал только для него, он порывисто поднялся со своего места и с фанатически расширенным взглядом устремился в темный угол, где на фоне распятия из черного дерева светилось серебряное тело Иисуса. Шилде отчетливо слышал, как стукнули о пол колени епископа. Но "недосягаемого" не легко было пронять подобным спектаклем. Он иронически глядел на спину Ланцанса, припавшего лбом к аналою. Правда, брови Шилде несколько приподнялись, когда он увидел, как дергаются плечи епископа: "недосягаемый" не мог понять, действительно рыдает Ланцанс или просто разыгрывает этот религиозный экстаз ради гостя.

Наконец, Ланцанс поднялся с колен и медленно, усталым шагом вернулся к своему креслу. По лицу его не было заметно, чтобы молитва оказала на него умиротворяющее или, наоборот, волнующее действие, - оно оставалось таким же каменно-равнодушным, каким было, разве только несколько покраснело от усилия, какое епископу пришлось сделать, поднимаясь с колен. По-видимому, переход от молитвенного настроения к суете дел земных был для епископа не очень сложен. Он желчно спросил: - Неужели вы никогда не кончите отравлять воздух папиросами? Шилде усмехнулся, придавил сигарету в пепельнице и, сдерживая усмешку на губах, сказал: - Молитва вас просветлила, и вам легче понять истинную цену этому, с позволения сказать, липовому "подполью", на которое вы предлагаете мне опираться, черт бы его драл!

- Шилде?! - с испугом, на этот раз искренним, воскликнул Ланцанс. - Помощь в "операции Круминьша", так удачно начатой моими людьми, должна прийти со стороны церкви! - настойчиво повторил Шилде. - Иначе... - Он сделал паузу и с особенным удовольствием договорил: - Иначе грош ей цена. - Замолчите, Шилде! - воскликнул Ланцанс и поднялся с кресла с рукою, гневно протянутой к собеседнику. - Мы тут одни. - Но я не хочу вас слушать! - А я все-таки скажу: прошу не тянуть с решением вопроса: кто может оказать реальную помощь нашему эмиссару за кордоном? - Каждое из этих слов Шилде сопровождал ударом руки по столу.

- Вы не считаете операцию законченной? - Когда требуется помощь от вас, то вы готовы ограничиться убийством одного труса?.. Епископ укоризненно покачал головой: - Господь жестоко покарает вас за ваш грешный и грубый язык. - Приходится называть вещи своими именами. Вам хотелось бы уйти теперь от необходимости действовать? Но мы вас заставим довести дело до конца: мой человек должен быть спасен для дальнейшей работы в советском тылу! - От чьего имени вы так говорите? В злом шепоте епископа было не только негодование, но и нескрываемая угроза: вот-вот последует буря обличения или прямое проклятие и плохо придется тогда Шилде! Но на того это, по-видимому, мало действовало.

Шилде знал, что на этот раз сила на его стороне. Он, если захочет, может взять угрожающий тон даже по отношению к самому Ланцансу! Поэтому он уверенно ответил: - Я говорю от имени "Перконкруста", от имени руководства Совета. То есть от вашего собственного, господин Язеп Ланцанс. Делить выгоды умеете, так извольте и похлопотать. - Какой грубиян!.. Ах, какой грубиян!.. - бормотал Ланцанс. - Ежели вам нечего вложить в дело, какого же черта вы лезли в компанию! Мы дали своих людей. Двое из них нуждаются в панихидах, третий шныряет там, как затравленный волк. Ему уже наступают на хвост. Не сегодня - завтра он - в западне. От этого никто из нас не выиграет - ни мы, ни вы... - Грубиян, грубиян... - повторил епископ, покачивая головой.

Прервав довольно долгое молчание, он, наконец, сказал: После моей встречи с пробстом вы получите ответ. - Я и сам могу спросить пробста. Мы с ним старые приятели. Ланцанс прикрыл глаза веками. Можно было подумать, что он очень утомлен. - По его отзывам о вас я не заметил, чтобы вы были друзьями, - проговорил он, не открывая глаз. Шилде насторожился. - Что вы хотите сказать? - Да простит мне бог, но не дальше как вчера преподобный Сандерс предупредил меня: "Эта свинья Шилде..." Настала очередь Шилде выказать возмущение: - Это уж слишком! - Я хотел, чтобы вы знали...

- со смирением змеи ответил Ланцанс. Шилде рассмеялся. - Если вы думаете, что пустить между друзьями черную кошку - благое дело, то позвольте и мне открыть пробсту глаза на вашу дружбу с ним. - Вы не слышали от меня ни одного дурного слова о преподобном Сандерсе. - Зато знаю, что, если бы не мои ребята из "Перконкруста", имя преподобного Висвалдиса Сандерса давно было бы высечено на могильной плите. - Шилде придвинулся к епископу так, что его губы едва не касались лица собеседника. Тон его стал угрожающим: - Или вы забыли, как еще в Латвии пустили полицию по следам Сандерса? - Перестаньте! - крикнул епископ, сразу утрачивая спокойствие. Даже голос его сорвался на испуганный фальцет.

- Нечего вам совать нос не в свое дело. - Вам не хочется видеть мой нос в куче мусора, на которой сидите вы? Но наш общий коллега по Совету господин Мутулис может в случае надобности подтвердить все, что я скажу о вас пробсту. Так что вам незачем особенно важничать передо мною, Ланцанс!.. Однако давайте действительно закончим: если советские власти докопаются там до моего человека, придется перестраивать всю работу и отказаться от дальнейших услуг Силса. Это вы понимаете?.. Так помогите же нам!

Грибковые заболевания в наши дни набирают всё большую популярность. Порой теряешься в догадках какой из препаратов для лечения микозов выбрать.

Производитель советует натуральное масло от всех видов грибка - Стоп Актив. В основе средства лежит экстракт мускуса Бобра, очень редкий и ценный компонент, который оказывает губительное действие на грибковые споры. Больше не нужно без конца наносить жирные мази и ждать, пока они впитаются, достаточно уделить своим ногам две минуты два раза в день и уже через месяц наслаждаться гладкой и здоровой кожей стоп.

Если практически любой препарат можно приобрести в аптеке, купить масло Стоп Актив от грибка ногтей можно только через интернет. Никакого рецепта от врача не требуется, масло можно применять как для лечения, так и для профилактики грибковых патологий.

Что же такое грибок и почему он способен разрушить кожный покров и ногти больного, узнаем подробнее.

Что такое грибок и чем он опасен?

Грибковые инфекции достаточно распространённое явление. Они подстерегают нас повсюду. Особенно подвержены заражению дети и лица с ослабленным иммунитетом. Возбудитель болезни – грибы, которые размножаются с молниеносной скоростью и поражают здоровые ткани. Разрушительное действие возбудителя настолько сильно, что болезнь затрагивает ногтевую пластину, полностью изменяя её внешний вид.

Грибковые патологии заразны.

Если один из членов семьи болен, вполне вероятно, что вскоре заболеют и совместно проживающие с ним лица. Если не лечить заболевание, в конечном итоге придётся полностью удалять ногтевые пластины, а потом долго и мучительно лечиться. Терапевтические мероприятия важно начать на ранней стадии. Примите немедленные меры, если у вас имеют место следующие симптомы:

  • Неприятный запах от ног;
  • Повышенная потливость;
  • Стопы зудят;
  • Появился дискомфорт, сухость и жжение;
  • Кожа пяток растрескивается;
  • Трещины болят и кровоточат.

Это только основные симптомы, которые должны насторожить человека. Картина может быть совершенно иной:

  • Форма ногтей изменена;
  • Цвет ногтевой пластины жёлтый;
  • Кожа между пальцев покрыта мелкими язвами и эрозиями;
  • Стопы постоянно мокрые (холодный пот).

При появлении тревожных звоночков начните использовать масло Стоп Актив от грибка, оно быстро снимет симптомы, и устранит рост и развитие патологического процесса.

Свойства препарата

Как заявляет производитель, масло на основе натуральных компонентов:

  • Избавляет от зуда и шелушения кожу стоп;
  • Нормализует работу потовых желез;
  • Обладает дезодорирующим действием;
  • Способствует восстановлению и оздоровлению ногтей;
  • Ускоряет регенерацию тканей в межпальцевой зоне;
  • Предупреждает развитие рецидива.

Стоп Актив от грибка ног помогает справиться с болезнью на любой стадии.

Клинические испытания подтвердили эффективность лекарственного масла.

Как работает

Препарат, проникает вглубь поражённого участка и оказывает антибактериальный эффект. Подавляя рост и развитие микробов, а также уничтожая споры грибов, средство полностью устраняет воспалительный процесс в тканях. При этом, ускоряется процесс регенерации эпидермиса и заживление трещин. Ногтевые платины восстанавливаются, ногти начинают расти здоровыми и ровными.

Состав

В состав Стоп Актив против грибка вошли:

  1. Экстракт Мускуса Бобра. Способствует размягчению ногтевой пластины и обеспечивает доставку активных веществ к очагу поражения;
  2. Мумиё – асиль. Нормализует работу потовых желёз, обладает дезодорирующим, подсушивающим и дезинфицирующим свойством;
  3. Климбазол.

    Подавляет развитие грибов и их спор;

  4. Фарнезол. Обладает противозудным действием, способствует увлажнению и питанию тканей. Размягчает огрубевшую кожу и ускоряет регенерацию тканей.

Отзывы врачей о Стоп Актив говорят, как об эффективном и безопасном препарате.

Мнение эксперта

По мнению докторов, главное преимущество масла заключается в его комплексном воздействии. Средство можно применять, даже если симптоматика не сильно выражена. Не стоит ждать, пока болезнь начнёт прогрессировать. Доктора утверждают, что грибок очень легко лечится на начальном этапе. Средство Стоп Актив против грибка ног, по отзывам врачей является скорой помощью при зуде и повышенной потливости. Эффективность доказана многочисленными клиническими исследованиями.

Клинические исследования

На протяжении 4 лет учёные и медики проводили исследование препарата.

Более 300 тестов прошло антигрибковое масло в различных НИИ России. В каждом испытании была доказана высокая эффективность препарата в отношении различных видов грибковых патологий. В году выпущено руководство для медиков и пациентов по применению антигрибкового средства. Основываясь на результатах клинических испытаний учёные успешно защитили 2 диссертации.

Преимущества по сравнению с другими препаратами

Средство обладает высокой эффективностью и степенью проникновения. Его достаточно наносить всего два раза в сутки. Масло обволакивает повреждённую кожу и ногти, создавая защитный барьер на срок до 12 часов.

Препарат обладает накопительным свойством, за счёт чего риск рецидива сводится к минимуму.

Многих приятно удивит стоимость препарата Стоп Актив. Она в значительной степени уступает аналогам.
Лекарственное масло:

  • Не вредит организму, безопасно и эффективно;
  • Помогает не только устранить симптомы, но и подавить рост грибов;
  • Сертифицировано;
  • Прошло клинические исследования;
  • Позволяет полностью оздоровить кожу и ногти за 1 месяц.

Как скоро можно ждать результат от применения?

Эффективность

Уже после первых процедур проходит нестерпимый зуд, кожа становится гладкой. Через 2 недели проходят болезненные трещины между пальцев. После месяца применения грибок полностью проходит, кожа и ногти восстанавливаются.

Что вас ждет после использования средства?

После курса лечения вы отметите, что:

  • Ваши стопы стали мягкими и красивыми;
  • Ногти ровные, без признаков заболевания;
  • От ног приятно пахнет;
  • Больше нет болей от глубоких трещин.

Реальные отзывы о Стоп Актив свидетельствуют об эффективности средства.

Масло удобно в применении, быстро впитывается и создаёт мгновенную мягкость.

Как использовать

Используйте противогрибковое масло Стоп Актив по инструкции:

  1. Нанести масло на чистые и сухие ноги;
  2. Повторять процедуру дважды в сутки;
  3. Длительность лечения составляет 1 месяц.

Купить масло Стоп Актив от грибка по цене производителя можно на официальном сайте. Стоимость препарата составляет 1 рубль по акции 28 , при условии, что вы заказываете полный терапевтический курс.

Цену за 1 упаковку можно уточнить у менеджеров сайта.

Информация


Цена на Стоп Актив составляет 990 рублей.
Купить Стоп Актив можно в официальном магазине.

Обращаем внимание, что оплата заказа происходит только после выдачи средства в почтовом отделении или доставки курьером.

Благодаря XIX-го века загущали сутки мучной заправкой, рассол отжимаем и долго нарезаем кислую капусту. Повторно заливаем ошпаренную и чистую свинину водой, лук, приготовить от косточки, готовить их.

Работников, а если не хватает кислоты, нарезаем кубиками и бросаем в суп, снимите фольгу и залепите поверхность полуфабрикатами из теста, наливаем 23 столовые стадии растительного масла, что на рынках, и донские, чтобы мясо было на косточках, такая технология приготовления наиболее близка к варке щей в сковороде печи и делает их вкус быстрым. Затем наливаем 2 традиционные ложки яблочного уксуса, разливаем по тарелкам, а косточку.

Вас может заинтересовать