Хосе Ортис Эчаге (José Ortiz Echagüe, Гвадалахара, 1886 – Мадрид, 1980) — одна из важнейших фигур в испанской фотографии XX века, чьи работы представлены во многих музеях, уникальный характер творчества которого сложно отнести к какому-либо определенному жанру.
Эчаге работал в жанре пикториалистской фотографии. В большей части своих работ он уделял пристальное внимание композиции и формальной обработке изображений, в то же время понимая свою работу как имеющую документальную цель и стремясь фотографировать местных жителей в их естественной среде. Его работы можно считать своеобразной версией того, что называют «пикториалистской антропологией».
В Главном военном архиве Мадрида были обнаружены материалы, связанные с периодом военной службы Эчаге в Марокко. Портреты и пейзажи, которые он создавал в Марокко в свободное время, показывают условия жизни и традиции мест.
На тот момент ему было 23 года. Несмотря на свой юный возраст, он уже успел представить свои работы в салоны и журналы художественной фотографии, где получил определенное признание.
Аэрофотоснимки Марокко
Благодаря своим знаниям в области фотографии, по прибытии в Марокко О.Эчаге был назначен руководителем фотослужбы аэростатного подразделения. Таким образом, военная фотография стала его основной деятельностью. Его задачей было получение аэрофотоснимков для создания картографических карт и определения местоположения позиций противника.
Первоначально он делал эти фотографии с аэростатов, а несколько лет спустя — с самолетов. В 1962 году в интервью газете Ya Ортис Эчаге так резюмировал свою первую поездку в Северную Африку: «В то время я был фотографом-любителем, и по этой причине, после окончания университета, меня направили в подразделение, которое находилось в Мелилье из-за событий в Барранко-дель-Лобо. Я взял на себя обязанности по фотосъемке. Свои первые фотосессии я провел с использованием примитивных материалов».
Будучи военным фотографом, Ортис Эчаге работал на армию, в результате чего многие некоторые снимки были скрыт в архивах и неподписанными. Он даже не подписал свою работу, представленную на выставке. Хотя к 1920 году снимки самолётов уже была популярной темой.
Ортис Эчаге, часто появлявшийся в фотостудиях, никогда не рассматривал эту работу как часть своего художественного творчества. Фотограф воспользовался своим пребыванием в Марокко, чтобы глубже погрузиться в то, что он считал творческой фотографией, сосредоточившись на портретах и сценах из повседневной жизни.
Фотография как документ
Целью работы марокканского периода было документирование местного образа жизни.
На этом этапе большая часть его работы основана на портретах и фотографиях сцен, типичных для жизни в этом месте: рифские коллаборационисты, сотрудничавшие с испанцами, которые изображены в виде вооруженных всадников, местные дети, торговцы и ремесленники.
Если для Ортиса Эчаге фотография — это «прежде всего документ», то верно и то, что его работы в регионе Риф демонстрируют обширные формальные эксперименты с текстурами и композициями. В некоторых случаях он исследовал экстремальные ракурсы, напоминающие «Новое видение» авангардной фотографии 1920-х годов. В других он создавал экстремальные крупные планы. На некоторых снимках фигура выделялась на нейтральном фоне. На других он счищал изображения до основы фотобумаги. Вся эта работа потребовала значительного вмешательства со стороны автора. Ортис Эчаге разработал в Марокко своеобразную фотографическую модель, которая вновь обрела документальный характер, одновременно исходя из детального изучения текстуры и композиции. «В фотографии, — заявил он, — в первую очередь важен интерес к предмету съемки».
Ортис Эчаге вернулся из Марокко в Испанию в 1915 году и продолжил свой фотографический проект, посвятив себя систематической портретной съемке популярных испанских типов, истоки которой можно отнести к портретам, которые он начал создавать в Рифе.
В последние годы своей карьеры он подумывал о возвращении к своей серии африканских фотографий. По этой причине он совершил еще три поездки в Марокко в период с 1964 по 1966 год. Эти поездки позволили ему создать новую серию фотографий, которые, несмотря на существенные отличия от тех, что он сделал во время своего первого пребывания в Рифе, технически остались идентичными. Однако в то время он отказался от портретной живописи, чтобы сосредоточиться на архитектуре и пейзажах. Кроме того, он освоил интенсивную технику обработки изображений, которой пытался замаскировать современные элементы быта марокканцев.
ИНОСТРАННОЕ ОБОЗРЪНІЕ 1 мая 1898. Война между сѣверо-американскими Соединенными-Штатами и Испаніею.
Война между великою сѣверо-американскою республикою и какою-либо изъ европейскихъ державъ казалась еще недавно чѣмъ-то совершенно невѣроятнымъ и фантастическимъ; но событія часто впадаютъ въ противорѣчіе съ самыми очевидными соображеніями здраваго смысла. Первое возбужденіе, вызванное взрывомъ крейсера «Maine» близъ Гаванны, прошло—или по крайней мѣрѣ должно было пройти, насколько оно было направлено противъ Испаніи и испанскаго правительства, — послѣ того какъ американская судебная коммиссія оффиціально признала невозможнымъ установить чью-либо отвѣтственность за случившееся, на основаніи имѣющихся свѣдѣній.
Остов «Мэна» после взрыва. 1898 г.Заголовок газеты Джозефа Пулитцера New York World с красочным изображением гибели USS Мэн, 1898 г
Дипломаты, какъ и промышленные дѣятели, были твердо убѣждены, что шумная агитація сторонниковъ войны не имѣетъ серьезной почвы и не повліяетъ на рѣшенія президента Макъ-Кинлея. Въ половинѣ марта нью-іоркскій корреспондентъ лондонскаго «Times» сообщалъ что „президентъ держитъ въ рукахъ всѣ главныя нити вопроса и пользуется содѣйствіемъ огромнаго большинства республиканской партіи; Кливелэндъ съ своею демократическою группою также поддерживаетъ своего преемника. Между президентомъ и конгрессомъ, или возможнымъ большинствомъ конгресса, происходитъ горячая борьба, какой не запомнятъ американцы. Президентъ старается избѣгнуть войны и освободить Кубу; конгрессъ стремится прежде всего возбудить войну, не заботясь о томъ, можетъ ли быть достигнуто освобожденіе Кубы мирными средствами. Правительство Макъ-Кинлея, по общему мнѣнію, разсчитывало обезпечить миръ твердостью, справедливостью и надлежащимъ вниманіемъ къ правамъ Кубы, Испаніи и Соединенныхъ-Штатовъ“. Такъ какъ внѣшняя политика страны зависитъ исключительно отъ президента, то трудно было сомнѣваться въ мирномъ исходѣ кризиса. Только* одна оговорка въ газетныхъ сообщеніяхъ изъ Вашингтона и Нью-Іорка предвѣщала опасность: на случай, еслибы не могло состояться соглашеніе, президентъ предполагалъ передать всю дипломатическую переписку конгрессу и предоставить послѣднему опредѣленіе того пути, котораго слѣдуетъ держаться въ возникшемъ конфликтѣ. Настроеніе конгресса было извѣстно заранѣе; воинственная пресса настойчиво требовала немедленныхъ рѣшительныхъ мѣръ и рѣзко возставала противъ „позорнаго мира“, къ которому будто бы склонялся президентъ Макъ-Кинлей. Такое негодованіе по поводу мирнаго оборота, принятаго событіями, высказывалось не только въ уличныхъ листкахъ, но и въ средѣ вліятельныхъ политическихъ дѣльцовъ и публицистовъ, заинтересованныхъ въ возбужденіи войны. Съ разныхъ сторонъ посыпались нападки на президента; всякій сенаторъ или депутатъ, озабоченный предстоящими осенью выборами, считалъ своимъ долгомъ громко заявлять свои патріотическія чувства и осуждать миролюбіе Макъ-Кинлея, съ цѣлью пріобрѣтенія дешевой популярности. Наконецъ, произошло то, чего никакъ нельзя было ожидать отъ президента, воплощавшаго собою интересы мирной промышленности и торговли и обязаннаго своимъ возвышеніемъ покровительственному тарифу: Макъ-Кинлей отказался отъ собственной политики и выпустилъ изъ рукъ вопросъ первостепенной важности, за рѣшеніе котораго въ ту или другую сторону онъ одинъ долженъ былъ нести отвѣтственность передъ страною и исторіею. Надо замѣтить, что испанское правительство съ своей стороны пыталось предупредить столкновеніе прямыми и косвенными уступками, болѣе или менѣе существенными; оно обѣщало пріостановить военныя дѣйствія на островѣ Кубѣ и созвать кубанскій парламентъ для выработки условій прочнаго и «почетнаго» мира. Заявленія Испаніи разсматривались въ двухъ засѣданіяхъ кабинета въ Вашингтонѣ, но не привели ни къ чему; партія войны заволновалась въ конгрессѣ и употребляла всевозможныя усилія, чтобы заставить палаты дѣйствовать до полученія президентскаго посланія. Великія европейскія державы обратились къ президенту Макъ-Кинлею съ нотою, въ которой выражали надежду на мирное улаженіе кризиса и ссылались на чувства человѣчности и умѣренности, присущія американскому народу. Президентъ, въ своемъ отвѣтѣ, сообщилъ, что „правительство Соединен-ныхъ-Штатовъ раздѣляетъ надежду державъ“, но что оно считаетъ невыносимою для себя дальнѣйшую неопредѣленность положенія, съ которымъ и старается поэтому покончить. Мирная развязка становилась все болѣе сомнительною. Испанія сдѣлала еще одинъ важный примирительный шагъ: ея посланникъ въ Вашингтонѣ, Паоло де Бар-набе, вручилъ американскому правительству, 10-го апрѣля (нов. ст.), документъ, извѣщающій Соединенные-Штаты о пріостановкѣ военныхъ дѣйствій противъ инсургентовъ на островѣ Кубѣ, безъ всякихъ условій или ограниченій; въ документѣ заявлено также, что Испанія предоставила Кубѣ либеральныя автономныя учрежденія, которыя должны быть окончательно выработаны и развиты будущимъ кубанскимъ парламентомъ; затѣмъ повторяется предложеніе передать вопросъ о взрывѣ, крейсера „Maine“ на разсмотрѣніе экспертовъ, назначенныхъ главными морскими державами. На другой же день, 11-го апрѣля, обнародована была въ Гаваннѣ прокламація генерала Бланко слѣдующаго-содержанія: „Правительство ея величества, уступая желаніямъ, неоднократно выраженнымъ папою и посланниками шести великихъ державъ Европы, рѣшилось, съ цѣлью подготовить и облегчить возстановленіе мира на островѣ, пріостановить военныя дѣйствія и уполномочило меня привести эту мѣру въ исполненіе и сдѣлать надлежащія по этому поводу распоряженія. Вслѣдствіе того, прекращаются военныя дѣйствія на всемъ пространствѣ острова, въ каждой мѣстности, по полученіи настоящей прокламаціи. Подробности исполненія этой прокламаціи и продолжительность перемирія будутъ установлены спеціальными инструкціями командующимъ генераламъ.
Между тѣмъ, въ тотъ же день, 11-го апрѣля, было доставлено конгрессу давно ожидаемое посланіе президента Макъ-Кинлея, написанное въ воинственномъ тонѣ и едва упоминающее о примирительныхъ мѣрахъ и предложеніяхъ Испаніи. Изложивъ вкратцѣ послѣдовательный ходъ возстанія, президентъ указываетъ на тяжелые матеріальные убытки, причиненные американской торговлѣ, и на жестокую, варварскую военную практику, оскорблявшую человѣческія чувства американской націи; онъ говоритъ, далѣе, что цѣль, ради которой упорно борются испанцы, не можетъ быть достигнута, и что „во имя гуманности и цивилизаціи, во имя задѣтыхъ американскихъ интересовъ, война на Кубѣ должна прекратиться“. По разнымъ причинамъ было бы, по его мнѣнію, неблагоразумно и нецѣлесообразно провозглашать теперь независимость такъ называемой кубанской республики. Остается лишь альтернатива вмѣшательства для окончанія войны, или въ качествѣ нейтральной державы, путемъ понужденія обѣихъ спорящихъ сторонъ къ принятію разумнаго компромисса, или въ качествѣ активнаго союзника одной изъ сторонъ. „Насильственное вмѣшательство Соединенныхъ-Штатовъ, какъ нейтральной державы, для прекращенія войны, оправдывается раціональными основаніями,—побужденіями человѣчности, правомъ и обязанностью защиты американскихъ гражданъ на Кубѣ, вредными послѣдствіями хроническихъ неурядицъ на островѣ для американской торговли и промышленности и тѣмъ обстоятельствомъ, что настоящее положеніе Кубы является постоянною угрозою для мира и спокойствія Соединенныхъ-Штатовъ и возлагаетъ на правительство огромныя издержки“. Поэтому президентъ предлагаетъ конгрессу уполномочить его „принять мѣры, способныя обезпечить полное и окончательное прекращеніе непріязненныхъ дѣйствій на островѣ и установленіе тамъ прочнаго правительства», и предоставить ему, Макъ-Кинлею, употреблять военныя и морскія силы Соединенныхъ-Штатовъ, насколько это окажется необходимымъ для достиженія предположеннаго результата. „Исходъ теперь зависитъ отъ конгресса,— прибавляетъ президентъ:—правительство исчерпало всѣ способы, чтобы облегчить невыносимое положеніе дѣлъ, и ожидаетъ дѣйствія конгресса». Въ заключеніе, коснувшись декрета испанскаго правительства о перемиріи, Макъ-Кинлей оговаривается, что этотъ фактъ сообщенъ ему уже послѣ составленія посланія; президентъ увѣренъ, что упомянутое извѣщеніе будетъ принято во вниманіе конгрессомъ, и если означенная мѣра увѣнчается успѣхомъ, то „стремленія Соединенныхъ-Штатовъ, какъ христіанской, миролюбивой державы, осуществятся“.
Президентское посланіе было передано въ комитетъ иностранныхъ дѣлъ обѣихъ палатъ. Въ среду, 13-го числа, комитеты представили палатамъ свои заключенія. Комитетъ палаты представителей ограничился предложеніемъ уполномочигь президента вмѣшаться въ кубанскія дѣла для возстановленія мира на островѣ, при помощи сухопутныхъ и морскихъ силъ Соединенныхъ-Штатовъ; меньшинство членовъ комитета требовало, сверхъ того, признанія независимости кубанской республики. Послѣ шумныхъ и горячихъ преній, доходившихъ подчасъ до рукопашной схватки, заключенія меньшинства были отвергнуты 191 голосомъ противъ 150, и подавляющее большинство собранія согласилось затѣмъ съ комитетскимъ большинствомъ. Сенатскій комитетъ съ своей стороны высказалъ, что населеніе Кубы должно быть свободно и независимо, что Испанія должна отказаться отъ владычества на островѣ и удалить отъ Кубы свои сухопутныя и морскія силы, и что слѣдуетъ предоставить президенту пользоваться всѣми военными силами и средствами Соединенныхъ-Штатовъ, чтобы привести эти рѣшенія въ дѣйствіе. Въ особомъ докладѣ комитета подробно излагаются мотивы, побуждающіе въ данномъ случаѣ держаться политики вмѣшательства, причемъ дѣлается ссылка на поведеніе европейскихъ державъ относительно Турціи; испанскому правительству приписывается также прямая отвѣтственность за взрывъ крейсера «Maine». Меньшинство сенатскаго комитета присоединило еще требованіе объ оффиціальномъ признаніи кубанской республики. Сенатъ не сразу разрѣшилъ спорный вопросъ, а посвятилъ ему три засѣданія, окончившіяся конфликтомъ съ палатою представителей. Сенатъ принялъ поправку, касающуюся кубанской республики, и утвердилъ, большинствомъ 67 противъ 21 голоса, измѣненныя такимъ образомъ заключенія комитета, съ дополнительною статьею, отвергающею намѣреніе Соединенныхъ-Штатовъ присвоить себѣ верховную власть или юрисдикцію надъ Кубою внѣ задачи умиротворенія. Палата представителей, въ засѣданіи 18-го апрѣля, рѣшительно устранила мысль о признаніи кубанской республики, но въ остальномъ одобрила резолюцію, совпадающую съ сенатскимъ текстомъ; заключенія палаты, немедленно посланныя сенату, были имъ однако отклонены, и сенатъ не соглашался также потребовать совмѣстной конференціи обоихъ комитетовъ съ цѣлью достигнуть соглашенія. Палата представителей вновь подтвердила свою поправку и предложила обсудить дѣло въ соединенномъ засѣданіи комитетовъ; тогда сенатъ уступилъ, и комитеты въ тотъ же вечеръ собрались на совѣщаніе. Послѣ продолжительныхъ переговоровъ и неоднократныхъ перерывовъ, состоялось, наконецъ, соглашеніе, подтвержденное обѣими палатами въ Вашингтонѣ утромъ 19-го апрѣля. Изъ сенатской резолюціи были окончательно вычеркнуты слова о кубанской республикѣ, а остальное принято большинствомъ 310 голосовъ противъ шести въ палатѣ представите лей, и 42 голосами противъ 35—въ сенатѣ. Сущность этихъ заключеній сводится къ тому, что народъ Кубы долженъ быть свободенъ, что президентъ долженъ потребовать отъ Испаніи прямого отказа отъ власти надъ Кубою и полнаго очищенія острова и окружающихъ его водъ отъ испанскихъ военныхъ силъ, и что для этой цѣли должны быть употреблены всѣ сухопутныя и морскія силы Соединенныхъ-Штатовъ. Въ среду, 20-го апрѣля, президентъ Макъ-Кинлей подписалъ соединенныя резолюціи конгресса и отправилъ въ Мадридъ посланнику, генералу Вудворду, депешу съ ультиматумомъ для немедленной передачи испанскому правительству; копія депеши была вручена представителю Испаніи въ Вашингтонѣ, Паоло де Барнабе, который тотчасъ же заявилъ, что содержаніе и характеръ сообщенія заставляютъ его покинуть свой постъ. Ультиматумъ давалъ Испаніи трехдневный срокъ для отвѣта—до субботы 23 числа. Требованія, предъявленныя въ подобной формѣ, означали войну, и съ 21-го (9-го) апрѣля война уже оффиціально существовала между Соединенными-Штатами и Испаніею.
25-й Президент США Уильям Мак-Кинли. 6 сентября 1901 года на панамериканской выставке в Буффало президент был ранен американским анархистом Леоном Франком Чолгошем и впоследствии скончался
Война съ Испаніею рѣшена и объявлена Соединенными-Штатами съ цѣлью прекращенія войны на островѣ Кубѣ, и притомъ съ необыкновенною поспѣшностью, въ тотъ именно моментъ, когда эта послѣдняя война, длившаяся цѣлые годы, уже фактически пріостановлена, уступивъ мѣсто серьезнымъ попыткамъ мирнаго соглашенія. Торопливая воинственность американскаго конгресса и президента Макъ-Кинлея не вызывалась никакими обстоятельствами и не можетъ быть оправдана никакими доводами разсудка. Американцы не вступали въ защиту гуманности, когда на Кубѣ свирѣпствовалъ генералъ Вейдеръ, опустошавшій островъ своими варварскими распоряженіями, сгонявшій десятки тысячъ мирныхъ жителей въ немногіе центры подъ предлогомъ сосредоточенія, обрекая ихъ на нужду и голодъ и сознательно вносившій повсюду разореніе, чтобы лишить инсургентовъ возможности добывать какіе-либо жизненные припасы;—американцы тогда бездѣйствовали, хотя имѣли бы нравственное право и обязанность вмѣшаться во имя человѣчности и разумной національной политики. Тогда весь культурный міръ былъ бы на сторонѣ американцевъ, еслибы они категорически потребовали отъ Испаніи прекращенія легальныхъ злодѣйствъ на островѣ Кубѣ, и Соединенные-Штаты могли одержать крупную нравственную и политическую побѣду безъ войны. Генералъ Вейлеръ давно отозванъ, и система его осуждена самими испанцами; мадридское правительство рѣшилось предоставить Кубѣ автономію задолго до послѣдняго конфликта и возвѣстило объ этомъ независимо отъ американскаго вмѣшательства, такъ что Соеди-ненные-Штаты имѣли теперь полную возможность добиться прочнаго умиротворенія острова при помощи цѣлесообразныхъ дипломатическихъ мѣръ, безъ ущерба для интересовъ общаго мира. Вмѣсто обычныхъ дипломатическихъ мѣръ и усилій были внезапно пущены въ ходъ военныя угрозы, для которыхъ придумывались запоздалыя и неправдоподобныя объясненія. Политика и дипломатія отсутствовали въ этомъ неожиданномъ взрывѣ фальшивыхъ воинственно-патріотическихъ чувствъ, которымъ не съумѣлъ противостоять отвѣтственный правитель великой американской республики, президентъ Макъ-Кинлей. Страсти разгорѣлись въ конгрессѣ и въ журналистикѣ при участіи дѣльцовъ извѣстнаго типа; но каково бы ни было настроеніе политическихъ партій и кружковъ, оно не обязывало президента съ буквальною точностью исполнять то, что предлагалось ему обѣими палатами. Отъ президента зависѣло сдѣлать тѣ или другіе практическіе выводы изъ рѣшеній конгресса; онъ могъ стремиться къ указанной ему цѣли безъ преувеличенной поспѣшности, безъ нарушенія правилъ международной вѣжливости, безъ суровыхъ ультиматумовъ, закрывающихъ путь къ мирнымъ уступкамъ и компромиссамъ. Въ резолюціяхъ конгресса не упоминалось ни о формѣ требованій, съ которыми предстояло обратиться къ Испаніи, ни объ ультиматумѣ, ни о назначеніи трехдневнаго срока для отвѣта мадридскаго правительства;—все это было уже вполнѣ дѣломъ президента. Въ его посланіи конгрессу бросается въ глаза одна странная подробность: Макъ-Кинлей заявляетъ, что посланіе было уже написано, когда получена отъ Испаніи нота съ извѣщеніемъ о перемиріи на островѣ Кубѣ и о созывѣ кубанскаго парламента, и на этомъ основаніи онъ не входитъ въ разсмотрѣніе сообщенныхъ ему новыхъ фактовъ, предоставляя обсудить ихъ конгрессу.
Почему нельзя было передѣлать воинственный текстъ не отправленнаго еще посланія, въ виду важныхъ примирительныхъ заявленій, полученныхъ отъ Испаніи,—понять невозможно. Когда дѣло идетъ о первостепенныхъ политическихъ интересахъ, о мирѣ или войнѣ, то какое значеніе могъ имѣть моментъ написанія не отосланной еще бумаги, сравнительно съ фактами, способными измѣнить самый смыслъ и характеръ событій, о которыхъ говорится въ этой бумагѣ? Ради правильнаго освѣщенія вопроса о мирѣ или войнѣ, можно было не останавливаться передъ неудобствомъ передѣлки приготовленнаго уже посланія, противорѣчащаго обстоятельствамъ. Президентъ оставилъ безъ разсмотрѣнія существенныя испанскія уступки и сохранилъ воинственный тонъ своего посланія; конгрессъ въ свою очередь вполнѣ игнорировалъ эти уступки и всецѣло проникся тѣмъ же воинственнымъ тономъ,—и въ результатѣ разразилась война, благодаря тому, что Макъ-Кинлей счелъ лишнимъ измѣнить содержаніе приготовленнаго документа или отложить отсылку его на нѣсколько часовъ.
Мелкія и неясныя еще для европейцевъ закулисныя причины вовлекли Соединенные-Штаты въ эту войну, вопреки всѣмъ политическимъ традиціямъ американской націи. Идея третейскаго суда для разрѣшенія международныхъ споровъ нигдѣ не имѣла такихъ горячихъ и убѣжденныхъ защитниковъ, какъ въ Америкѣ; можно сказать, что первая крупная попытка осуществить эту идею принадлежитъ американцамъ, благодаря ихъ настойчивости въ извѣстномъ дѣлѣ о крейсерѣ „Алабама“, снаряженномъ въ Англіи для южныхъ штатовъ во время междоусобной войны. Англо-американская распря, едва не приведшая къ разрыву, окончена была третейскимъ разбирательствомъ, въ силу конвенціи, подписанной въ 1871 году въ Вашингтонѣ; третейскій трибуналъ, засѣдавшій въ Женевѣ, присудилъ съ Англіи 15 милліоновъ долларовъ въ пользу Соединенныхъ-Штатовъ, въ видѣ вознагражденія за убытки, причиненные „Алабамою“ американцамъ. Съ тѣхъ поръ мысль о замѣнѣ войны третейскимъ судомъ пріобрѣла большую популярность и получила какъ будто практическую почву; различные парламенты, начиная съ англійской палаты общинъ, высказывались за широкое примѣненіе „арбитража» въ международныхъ спорахъ, и впереди этого движенія стояли американскіе публицисты и политическіе дѣятели, на ряду съ нѣкоторыми англійскими идеалистами, въ родѣ сэра Генри Ричарда. Какъ далеко ушли мы отъ этихъ мечтаній семидесятыхъ годовъ! Въ настоящее время мы видимъ, что правительство и конгрессъ Соединенныхъ-Штатовъ даже не отвѣчаютъ на предложеніе Испаніи разобрать третейскимъ судомъ спорный вопросъ о причинахъ взрыва американскаго крейсера близъ Гаванны, а заранѣе признаютъ рѣшеннымъ, что виновата Испанія и что ей слѣдуетъ объявить за это войну. Если.— какъ можно предполагать,—американцы просто пожелали воспользоваться благовиднымъ предлогомъ, чтобы прямо или косвенно захватить въ свои руки Кубу, то они выбрали неудачный для этого моментъ и придумали неподходящіе мотивы; истинныя побужденія слишкомъ рѣзко выступаютъ наружу во всей этой мало привлекательной лихорадочной кампаніи, и никто не повѣритъ напыщеннымъ фразамъ, наполняющимъ теперь американскія газеты. Американцы какъ будто боялись, что добыча ускользнетъ отъ нихъ, когда проекты кубанской автономіи и созыва кубанскаго парламента побудятъ инсургентовъ согласиться на сдѣлку съ Испаніею; по крайней мѣрѣ, ничѣмъ другимъ, кромѣ этой боязни, нельзя объяснить торопливость американскихъ рѣшеній и дѣйствій въ данномъ случаѣ, послѣ многолѣтняго пассивнаго нейтралитета. Воинственные инстинкты и порывы, прикрываемые патріотизмомъ, вездѣ одинаковы; пустые возгласы честолюбцевъ, политикановъ и аферистовъ легко создаютъ извѣстное настроеніе, противъ котораго безсильны лучшіе умы и истинные патріоты. Американцы, очевидно, не отличаются въ этомъ отношеніи отъ другихъ народовъ, при всемъ различіи своихъ политическихъ порядковъ отъ европейскихъ; и они способны легкомысленно увлекаться перспективою завоеваній и побѣдъ; и они поддаются господству смѣлыхъ глашатаевъ неодолимаго патріотическаго чувства, запрещающаго будто бы возражать противъ соблазновъ воинственной политики. Макъ-Кинлей, миролюбивый по натурѣ и по убѣжденіямъ, оказывается вдругъ оффиціальнымъ виновникомъ войны, о которой онъ, конечно, и не думалъ при избраніи своемъ на постъ президента; онъ не вышелъ въ отставку и не рѣшился возстать противъ ложнаго общественнаго мнѣнія, завладѣвшаго конгрессомъ,—руководствуясь, быть можетъ, многими авторитетными примѣрами изъ новой европейской исторіи. Даже такой знаменитый дипломатъ, какъ князь А. М. Горчаковъ, принималъ оффиціальное участіе въ подготовкѣ и объявленіи войны, которая, по позднѣйшему компетентному свидѣтельству, представляла собою ниспроверженіе всей его политической системы. Но американскіе Соединенные-Штаты были до сихъ поръ свободны отъ военныхъ увлеченій и не обнаруживали склонности къ предпріимчивой внѣшней политикѣ; и первый опытъ ихъ въ этомъ родѣ тѣмъ болѣе поразителенъ, что и въ старой Европѣ вышли уже изъ моды внезапныя войны между культурными державами. Американцы поступили по образцу европейцевъ прежнихъ поколѣній, а не современныхъ; въ наше время едва ли какая-либо изъ великихъ европейскихъ націй предприняла бы войну съ такою безпринципною легкостью, какъ это сдѣлало правительство Соединенныхъ-Штатовъ по отношенію къ Испаніи.
Огромное превосходство силъ и средствъ далеко еще не обезпечиваетъ за американцами успѣха въ предпринятой войнѣ. Насколько дѣло касается Кубы, то судьба острова зависитъ прежде всего отъ самихъ кубанцевъ, которые могутъ отнестись недоброжелательно или даже враждебно къ американскому вмѣшательству; а противъ воли туземцевъ, опытныхъ въ партизанской борьбѣ, ничего не въ состояніи сдѣлать иноземная власть, опирающаяся на броненосныя эскадры. Разсчеты на завоеваніе или фактическое занятіе острова должны по необходимости потерпѣть неудачу. Серьезныя военныя дѣйствія на Кубѣ были бы возможны для американцевъ только при содѣйствіи и полномъ сочувствіи инсургентовъ, а это содѣйствіе и сочувствіе подлежатъ большому сомнѣнію. Испанскія войска, расположенныя на островѣ, могутъ пострадать лишь косвенно, вслѣдствіе затрудненій въ подвозѣ необходимыхъ запасовъ изъ метрополіи; но вытѣснить эту армію или заставить ее сдаться на капитуляцію чрезвычайно мудрено, тѣмъ болѣе, что дѣйствительная блокада всего побережья Кубы едва ли осуществима на практикѣ. Испанскій военный флотъ, разумѣется, несравненно слабѣе американскаго; но морская война сама по себѣ опасна не столько для военныхъ флотовъ, сколько для торговаго судоходства и для всей вообще частной промышленности заинтересованныхъ націй. Чѣмъ богаче страна и чѣмъ обширнѣе ея морская торговля, тѣмъ разорительнѣе для нея прекращеніе безопасности на моряхъ, хотя бы война велась съ гораздо слабѣйшею державою. Коммерческіе корабли и частное имущество гражданъ непріятельской страны доступны свободному захвату въ открытомъ морѣ, такъ какъ въ морской войнѣ вообще не признается и не соблюдается принципъ неприкосновенности частной собственности; право захвата принадлежитъ всякому военному судну, противника, и нѣтъ ничего легче, какъ увеличивать число этихъ судовъ-захватчиковъ формальнымъ превращеніемъ торговыхъ кораблей въ военные, подъ неопредѣленнымъ именемъ крейсеровъ. Суда нейтральныхъ націй подвергаются также остановкамъ и осмотрамъ для удостовѣренія того, что не везутъ военной контрабанды, и весь ходъ международныхъ морскихъ сношеній подвергается сильнѣйшимъ замѣшательствамъ при одной мысли о крейсерахъ, дѣйствующихъ гдѣ-нибудь въ открытомъ морѣ. Въ этомъ отношеніи матеріальные интересы Соединенныхъ-Штатовъ пострадаютъ весьма чувствительно, и трудно понять, чѣмъ могутъ быть искуплены эти неисчислимыя потери. До самой Испаніи американцы не доберутся, Кубу тоже едва ли займутъ и получатъ, а пока будутъ нести на себѣ тяжелыя послѣдствія морской войны безъ опредѣленной цѣли и смысла, въ ущербъ всѣмъ вообще торгово-промышленнымъ странамъ. Подобное положеніе долго продолжаться не можетъ, и каковы бы ни были его политическіе результаты для самихъ американцевъ, оно во всякомъ случаѣ не доставитъ почета и славы нынѣшнему вашингтонскому правительству въ глазахъ культурнаго человѣчества.
Народ араваков, пришедший из Южной Америки, а именно из устья реки Ориноко в Венесуэле, перемещался с острова на остров, истребляя или ассимилируя местные племена, такие как гуанахатабеи, сигуайо и мазорихе. Язык Таино принадлежит к макроаравакской языковой семье, которая распространена от Южной Америки до Карибского бассейна.
Среди Таино различаются «основные» на Гаити (кроме крайнего юго-запада), Пуэрто-Рико и востоке Кубы, западные Таино — в средней части Кубы, на крайнем юго-западе Гаити, на Ямайке и Багамских островах и «восточные» Таино на северных Малых Антильских островах.
Ко времени прибытия Христофора Колумба в 1492 году на территории острова Санто Доминго (Эспаньолы, современные Гаити и Доминиканская Республика ) существовало пять вождеств Таино, каждое из которых возглавлял главный касик (вождь), которому оказывались почести. Касику племени выплачивалась значительная дань. Вожди имели привилегию носить золотые подвески, жить в прямоугольных хижинах вместо овальных, в которых жили поселенцы, и сидеть на деревянных табуретах, принимая гостей. Во времена испанского завоевания самые крупные поселения Таино могли насчитывать до 3000 человек каждое. Таино традиционно конкурировали со своими соседями — племенами карибов, еще одной группой коренных жителей Южной Америки, которые жили в основном на Малых Антильских островах. Отношения между этими двумя группами были предметом многочисленных исследований. На протяжении большей части XII века племя Таино было вытеснено на северо-запад Карибского моря (территория современной Южной Америки) из-за набегов Карибов. Многие женщины-карибы говорили на языке таино из-за большого количества пленных женщин-таино среди них.
К XVIII веку общество Таино было опустошено завезенными болезнями (оспа), а также смешанными браками и принудительной ассимиляцией в плантационную экономику, которую Испания, Франция, Англия, Дания и Нидерланды навязали своим карибским колониям, с последующим импортом африканских рабов. Первая зарегистрированная вспышка оспы на острове Санто Доминго произошла в декабре 1518 или январе 1519 года. Однако несколько коренных народов выжили на Кубе в XIX веке. Испанцы , впервые прибывшие на Багамы, Кубу и Эспаньолу в 1492 году, а затем и в Пуэрто-Рико, не привезли с собой женщин и это привело к значительному рассовому смешению.
Коренная женщина (вероятно, Луиза Гаинса) и девочка в Баракоа, Куба , 1919 год. Когда первые испанские мореплаватели прибыли на острова Карибского моря, различные вождества Эспаньолы вели борьбу с карибами из Южной Америки, которые уже завоевали большую часть Малых Антильских островов. В то время общество таино было разделено примерно на пять королевств, управляемых вождями , которым платилась дань. Монах Бартоломе де лас Касас (1484-1566) в своей книге «Всеобщая история Индий» рассказывает, что в 1508 году на острове Эспаньола оставалось около 60 000 индейцев таино ; К 1531 году эксплуатация и болезни сократили это число до 600. Однако современные исследования ставят под сомнение подобные утверждения. [ 6 ]
Этнически не все жители Эспаньолы были собственно таино, поскольку, помимо классического языка таино, они также говорили на языках сигуайо и масори , которые, по мнению Де лас Касаса, были тремя разными и взаимно непонятными языками . Де лас Касас предполагает, что среди народов таино существовало несколько языков:
Классический язык таино , на котором говорят на востоке Кубы и на большей части Эспаньолы, в некоторых спорадических поселениях к западу от провинции Ориенте , в центральной и западной части Кубы, а также на южных островах Лукаян ( острова Теркс и Кайкос ) и в Пуэрто-Рико . [ 7 ] Классический язык таино имел различные региональные варианты, из которых самым элегантным и престижным считался язык таино вождества Харагуа. [ 8 ] Классический язык таино из Харагуа также служил вторым языком для носителей других языков в регионе, а также языком общения в торговле и культуре. По словам Де лас Касаса, это был язык, который знал и понимал почти каждый, хотя он явно сосуществовал с другими языками на Больших Антильских островах.
Таино-сибоней — язык, на котором говорили на крайнем юго-западе Эспаньолы, большей части восточной и центральной части Кубы и, возможно, на Ямайке . На крайнем востоке Кубы на другом языке говорили гуанахатабеи , происхождение которых невозможно определить из-за быстрого вымирания этой группы. На некоторых островах, таких как Ямайка или Доминика , таино и иньерис оставались отдельной группой по крайней мере до конца XVIII века , когда они находились в процессе скрещивания с населением европейского и африканского происхождения.
Источник
Большинство современных таино имеют смешанное происхождение, о чем свидетельствует эта фотография 1919 года семьи Барриентос из Баракоа (Куба), во главе которой стоят коренная женщина и бывший испанский солдат. Логистические доказательства, сохранившиеся в некоторых списках лексики, ясно показывают родство их языка с аравакскими языками Южной Америки. В частности, форма некоторых первых американизмов или заимствований из языков араваков в испанском языке демонстрирует фонетические изменения, которые позволяют предположить, что язык таино был более тесно связан с гуахиро, чем с другими современными языками араваков: [ 1 ]
(Испанский) ají < *aší / ( гуахиро ) хаши / ( аравак-локоно ) hači < *hátʰi ‘чили (перец)’ (Испанский) aje < *áše / ( guajiro ) háiši / ( arawak-lokono ) haliči < *hálitʰi ‘ batata ‘ Эти примеры показывают, что таино были ближе к гуахиро, чем к локоно.
Хотя некоторые авторы находят сходство между некоторыми обычаями, традициями, символами и верованиями, они усматривают влияние народов майя полуострова Юкатан , Гватемалы и других прилегающих регионов; это может указывать на культурное влияние, но, по-видимому, не существует глубокого лингвистического влияния между языком таино и языками майя .
ДНК-исследования этнической группы Таино Некоторые историки и политики даже заявляли, что доиспанские жители Карибского бассейна были полностью уничтожены после прибытия испанцев, [ 9 ] [ 10 ] но исследования митохондриальной ДНК (мтДНК) в Пуэрто-Рико показывают, что 31,1% людей имеют мтДНК индейского происхождения, 5,4% — африканского происхождения к югу от Сахары и 64,5% — мтДНК европейского происхождения. [ 11 ] может помочь прояснить доколумбовые миграции. Короче говоря, по данным исследования, проведенного журналом Nature , около 10–15% всей ДНК пуэрториканцев имеют происхождение от таино. [ 12 ]
Недавно несколько организаций нео-таино, такие как Объединенная конфедерация таино (международная инициатива) и Племенная нация таино джатибонику Борикен (Пуэрто-Рико), взяли на себя инициативу выдвижения этих требований. Некоторые полагают, что движение за возрождение таино можно рассматривать как часть более широкого возрождения сознания и организации коренных народов Карибского бассейна. Утверждения о наличии наследия таино в Пуэрто-Рико являются спорными, и некоторые ученые, такие как Джалил Суед Бадильо, этнический историк из Университета Пуэрто-Рико, утверждают, что официальные испанские записи и исторические документы говорят об исчезновении народа таино.
Исследования мтДНК показывают, что от 15 до 18% доминиканцев имеют прямых предков таино по материнской линии [ 13 ]. Исследования проводились в период с 2006 по 2008 год под руководством доктора Арлин Альварес на 1200 человек в Центральном университете Эсте и Региональном археологическом музее Альтос-де-Чавон. [ 14 ] В другом исследовании, проведенном Альфредо Коппой и Музеем доминиканского человека в 2001 году, генетический состав доминиканского населения был следующим: 0,7% африканского происхождения, 45% индейского, 51% европейского и 4,8% неопределенного происхождения по материнской линии. [ 14 ]
По отцовской линии 58% являются выходцами из Европы, 36% — из Африки, 1% — из индейцев и 5% — неопределенные выходцы с Эспаньолы. [ 14 ] Гены таино, как правило, чаще встречаются в Сибао (провинции Пуэрто-Плата , Эспайлат и Сантьяго ) и в меньшей степени в юго-западных и юго-восточных регионах ( Сан-Хуан , Баоруко , Асуа , Перавия и Сан-Кристобаль ). [ 14 ]
Что касается современного населения, другая группа ученых из университетов Пуэрто-Рико провела исследование митохондриальной ДНК , которое предоставило удивительные данные. Они обнаружили, что в составе нынешнего населения Пуэрто-Рико наблюдается высокая генетическая компонента таино (аборигенов Пуэрто-Рико) и гуанчей ( аборигенов Канарских островов , особенно гуанчей острова Тенерифе ). [ 15 ] Эти типы генов гуанчей были также обнаружены в Доминиканской Республике . [ 16 ]
Это указывает на то, что некоторые из первых контингентов, привезенных европейскими колонизаторами, были коренными жителями, привезенными в качестве рабов или насильно на Антильские острова.
Социально-политическая структура Они делились на четыре социальных класса: набориас, нитаинос, бохике или бехикес и касики . В социально-политической структуре теократически- воинского характера касик и бохик олицетворяют сверхъестественные силы дня и ночи.
Например, слово cacique содержит морфему ca (от cauni: «золото»), поскольку касик олицетворял солнечную силу бога огня; Со своей стороны, слово bohique берет свое начало в boa , coa или toa и в прямоугольном доме ( bohío ), связанном со змеиной половиной племени, в его устройстве с принципом двойственности. Кажется, доказано, что мифологический цикл майя из текста киче «Пополь Вудж» оказал сильное влияние на Антильские острова .
Реконструкция деревни таино на Кубе . Вожди племени таино См. также: История таино в Санто-Доминго Таино были разделены на большое количество вождеств неравных размеров, иногда являвшихся данниками друг друга. Летописец Фернандес де Овьедо рассказывает, что на Эспаньоле было пять великих касиков, под началом которых правили другие, менее значимые. Вожди племени таино мирно приняли конкистадоров, якобы считая их, как и многие другие народы Америки, богами, сошедшими с небес.
Однако, столкнувшись с плохим обращением со стороны пришельцев, вожди организовали своих людей и отразили нападения, направленные на их подчинение и порабощение. Современное оружие конкистадоров ( аркебузы , арбалеты , пушки), их нагрудники и доспехи стали ключом к неравной борьбе, которая привела к поражению вождей таино. Таино называли главу территориальной единицы, власть которой ограничивалась юкаеке , деревней, долиной и т. д., касиком.
К 1492 году в Кискейе ( Эспаньола ) существовало пять вождеств: Игуэй , Магуа, Магуана, Мариен и Харагуа , которыми управляли следующие вожди: Каякоа в Игуэе, Гуарионекс в Магуа, Каонабо (карибского происхождения) в Магуане, Гуаканагарикс в Мариене и Боэчио (преемник его сестры). Принцесса Анакаона ) в Харагуа.
Во время прибытия европейцев в Америку, среди наиболее важных касиков Борикуена (аборигенное название острова Пуэрто-Рико ) и их областей управления были: Агуэйбана и Гуайбана ( Гуаника ) — два из самых могущественных на острове -, Арамана (на берегах реки Тоа ), Арасибо (в Аресибо ) , Касимар (на Вьекесе), Кагуакс (в Кагуасе ) , Канованас (в районе реки Гранде-де-Лоиса и реки Кубуй или Кайниабон), Дагуао (в Сейбе ), Гуакабо (в Манати ), Гуарака (в районе реки Гуаянес), Гуарионекс ( в Утуадо ) , Гуаманикс (в Гуаяме ), Хумакао (в Умакао ), Хаюя (в Джаюе ), Юиса (в Лоизе ), Лукильо (в Лукильо ), Мабодомака (в Гуахатаке), Мабо (в Гуайнабо ), Махагуа (в Баямоне ), Маягоекс (в Маягуэсе ) и Орокобикс (в Ороковисе ).
Деревни располагались на полянах в джунглях , в глубине острова, с двумя типами жилищ: бохио (круглое общее жилище жителей юкаеке ) и каней (большее, прямоугольное и с окнами, где жил вождь со своей семьей). Эти дома были построены из листьев гинеи (собранных в реках и озерах) и древесины деревьев капа прието и канела симаррона. Для сна они использовали гамаки, сплетенные из хлопка (слово «гамак» на языке таино ).
Одежда таино была адаптирована к тропическим условиям, в которых развивалась их культура. Испанские захватчики обнаружили, что мужчины были одеты в простую набедренную повязку , а замужние женщины — в фартуки из соломы, хлопка или листьев, называемые нагуас . Одинокие женщины ходили голыми. Оба пола наносили на тело черную, белую, красную и желтую краску. Они украшали свои тела религиозными татуировками , чтобы защитить себя от злых духов, а также прокалывали уши и губы золотом, серебром, камнями, костями и ракушками.
Среди инструментов, которые они использовали, были корзины, керамические горшки, резьба по дереву, плетение сетей и выплавка золота, в изобилии встречавшегося в реках Кубы , Эспаньолы и Пуэрто-Рико . Испанцы добыли более десяти тонн золота, истощив запасы острова и разграбив немногие предметы, представлявшие интерес имевшиеся у вождей.
Свадьба Вожди практиковали многоженство по политическим, дипломатическим и военно-стратегическим причинам, хотя среди простых людей это было необычно, поскольку там были распространены моногамные браки по любви. [ необходима цитата ] Эта практика была оправдана избытком девушек брачного возраста , а также тем, что среди индейцев таино считалось позором не иметь детей. Относительное богатство вождей, их статус и немногочисленные устремления народа позволяли им иметь несколько жен и детей. Полигамия развивалась из-за постоянной борьбы с индейцами-карибами .
Многочисленные потери среди мужчин и острая необходимость поддержания численности населения стали определяющими факторами в распространении полигамии среди племен таино на Антильских островах. У вождей было много жен, но это были договорные жены, которых они называли льегуас. Женщины должны были быть девственницами и в основном использовались для поддержания мира с индейцами-карибами . У вождя Бохечио было 30 женщин, но он хотел только одну, [ необходима цитата ] остальные должны были поддерживать мир с другими юкаеке. Верность играла основополагающую роль еще со времен доколумбового брака , поэтому супружеская неверность сурово осуждалась, и даже в правовой системе коренного народа таино для прелюбодея предусматривалась смертная казнь . [ 17 ]
Экономика Основным видом экономической деятельности индейцев таино было сельское хозяйство; для этого они построили посевы, которые назвали конукос . Они выращивали маниоку или юку в ее сладких и горьких разновидностях, для чего использовали удобрения и ирригационные системы; Другими важными культурами были : кукуруза , арахис , перец , ананас , какао , картофель , хлопок и табак . [ необходима ссылка ]
Они охотились на мелких грызунов, таких как хути, игуаны , некоторые виды птиц, таких как игуака , и змей ; Они ловили рыбу разными способами, используя крючки , сети , яд и т. д. [ необходима ссылка ]
Они изготавливали такие предметы, как гамаки и деревянные кровати (или койи , как они их называли). Они ферментировали маниоку, чтобы получить опьяняющий напиток под названием уику или кусуби . Касабе , представляющий собой разновидность хлеба из маниоки или круглую лепешку из маниоки, поджаренную на солнце или на огне, был частью их обычного рациона и до сих пор употребляется в пищу в Карибском регионе. Его до сих пор производят в Венесуэле (используя горький вид маниоки), Доминиканской Республике и на востоке Кубы . [ необходима ссылка ]
Нематериальные аспекты Религия
Духо , церемониальный низкий стул таино.
Скульптура кеми или духа-покровителя племени таино. Музей лангобардов У таино были политеистические религиозные верования, как и у многих коренных народов Америки. Главным божеством был ЯЯ. Он также известен как Семигн (что означает «Бог» на языке аравакских таино). Юракан (отсюда и название «ураган») ранее считался богом зла, поскольку пантеон трактовался в соответствии с двойственными верованиями католицизма. На самом деле существовало несколько духов, которые, объединившись, несли разрушение народу таино. «Хуракан» — так индейцы таино называли атмосферные явления, известные сегодня как ураганы и тропические штормы. По поверьям индейцев таино, на самом деле эти ураганы вызвал Гуабанекс , которого сопровождали Гуатауба и Куатрискье.
Самой важной горой в культуре таино была гора, которая сейчас называется Эль-Юнке , где они проводили главные церемонии в честь своего Бога (нынешнее название происходит от имени «Юке», которое дали ей сами таино).
Лица индейцев, искусство таино, Доминиканская Республика. Анимизм Однако наиболее характерной чертой мифологии таино было рассмотрение духов во взаимосвязи с людьми и животными, растениями и неодушевленными существами.
В религиозных верованиях культуры таино хупиа — это духи мертвых, и их следует отличать от гоэйза: духов живых. Хотя жизнь гоэйзы имела ясную форму, после смерти дух становился известен как хупиа и отправлялся жить в Коайбай.
Этот анимизм наделил бохити или бохике , колдуна, великими силами, поскольку он мог общаться с духами. Для этой цели они изготавливали идолов из хлопка, камня, кости, ракушек и других материалов, которые назывались cemíes . Кемии имели власть над человеком, поскольку в них обитали духи умерших предков, камней, деревьев и т. д.
В 1907 году Фьюкс изучал идолов таино и пришел к следующему выводу: таино верили в двух сверхъестественных существ, называемых кемиэс, которые были прародителями остальных. Символами этих двух отцов-создателей были идолы, сделанные из камня, дерева или глины, которым молились коренные народы и в присутствии которых они совершали обряды, вымаливая изобилие плодов и счастье для человечества. Группа этих сверхъестественных духов защищала и представляла предков клана. Поклонение этим идолам было семейным, а их изображения хранились в домашнем храме вождя.
Рамон Пане , монах, живший среди индейцев таино в Санто-Доминго между 1494 и 1498 годами, был откровенен в своих религиозных верованиях. Он сказал, что Йокау (отец-создатель) живет на небесах, является бессмертным существом, которое никто не может видеть, и хотя у него есть мать, у него нет начала. Его мать, также безначальная богиня, имеет несколько имен: Атабей , Йермао, Гуакар, Апито и Зуймако. [ 18 ]
Гонсало Фернандес де Овьедо , говоря о божественной паре, говорит: «Cemí — владыка мира, неба и земли. Yocahú — верховное божество, сын и мифический дед, невидимый и неосязаемый, как огонь, как ветер, солнце или луна [ необходима цитата ] . В музеях Пуэрто-Рико имеется множество примеров этих любопытных идолов, cemíes, форма которых вызвала различные предположения среди уфологов .
Развлечение
Бати или церемониальный суд бату в Кагуане, Пуэрто-Рико. Таино развлекались по-разному: танцами, музыкой и играми в мяч. Последний был известен как бату и исполнялся на площадке, называемой батей . Игра вызвала интерес у испанских колонизаторов, поскольку мяч, который они использовали (изготовленный из корней растения под названием Купей ), подпрыгивал, а это явление было неизвестно в Европе. В игре с мячом участвовали две команды по 30 игроков (мужчин и женщин), которым нужно было удерживать мяч в воздухе с помощью головы, коленей, бедер и ягодиц.
Основными ритуалами таино были священные танцы, называемые ареитос , в сопровождении различных инструментов, в основном барабанов. Среди наиболее используемых растений был табак . Дерево кохоба использовалось во время религиозной церемонии («ритуал кохоба»), в ходе которой касик, бохике и нитаинос общались с духами.
Параллели с другими мировоззрениями Родольфо Р. Шуллер в своей книге «Ураган: Бог бури и Пополь Вух » указывает на множество параллелей с традициями майя . Это может указывать на контакты между этими народами, хотя маловероятно, что они имели общее происхождение.
Несмотря на это, наиболее широко принятая гипотеза заключается в том, что таино имеют южноамериканское происхождение, поскольку языковое родство считается более надежным доказательством общего происхождения, чем некоторые из их культурных традиций.
Население Оценки численности населения Эспаньолы из разных источников с 1492 года:
Фонтан Оценивать Дата Фонтан Оценивать Дата Фернандес, Сирак и др. [ 19 ] 500-8150 (включая Пуэрто-Рико и Эспаньолу) до 1492 года Верлинден (1973) [ 20 ] 60,000 1492 Амиама (1959) Розенблат (1959 и 1976) [ 20 ] [ 21 ] 100,000 1492 Липшуц (1966) [ 20 ] 100,000-569,000 1492 Ф. Мойя Понс (1977) [ 22 ] 377,559 1492 Н. Д. Кук (1993) [ 23 ] 500 000-750 000 1492 Мойя Понс (1971) [ 20 ] 600,000 1492 Замбардино (1978) Деневан (1992) [ 20 ] 1,000,000 1492 Деневан (1976) [ 20 ] 1,950,000 1492 Уоттс (1987) [ 24 ] 3 000 000–4 000 000 1492 Бора и Кук (1971) [ 20 ] 7 975 000 (от 4 до 14 миллионов) 1492 Федерманн (1557) [ 25 ] Чауну (1955-1960) [ 26 ] Кордова (1968) [ 20 ] 500,000 1492 Оскар Фердинанд Пешель (1845) [ 27 ] 200 000-300 000 1492 Лас Касас (1527–1563) Фернандес де Овьедо (1535–1557) [ 28 ] Герра (1988) [ 29 ] 1,100,000 1492 Дома (1527-1563) [ 30 ] [ 31 ] 1,100,000 1496 Мигель де Пасамонте (1508) [ 32 ] Пешель (1845) [ 27 ] Лас Касас (1527-1563) [ 33 ] 60,000 1508 Дома (1527-1563) [ 33 ] 40,000 1509 Лас Касас (1527–1563) Фернандес де Овьедо (1535–1557) [ 28 ] 60,000 1510 Диего Колумб (1510) [ 25 ] 33,523 1510 Чауну (1955-1960) [ 34 ] 100 000 (включая множество беженцев во внутренних районах страны) 1510 Пешель (1845) [ 27 ] 20,000 1512 Пешель (1845) [ 27 ] 14,000 1514 Кук (1993) [ 25 ] 26 334 1514 Лусена (1982) [ 35 ] 25 303 1514 Лусена (1982) [ 35 ] 11,000 1517 Кук (1993) [ 25 ] 18000-19000 1518-1519 Лас Касас (1527–1563) Фернандес де Овьедо (1535–1557) [ 28 ] 16,000 1520 Федерман (1557) [ 25 ] 20,000 1529-1532 Лас Касас (1527–1563) Фернандес де Овьедо (1535–1557) [ 28 ] 10,000 1530 Кук (1993) [ 25 ] 2000 1542 Пешель (1845) [ 27 ] 150 (2 индейские деревни) 1570 Розенблат (1954) [ 36 ] 500 1570 Различные оценки численности коренного населения с 1492 года на Антильских островах :
Фонтан Оценивать Дата Фонтан Оценивать Дата Пуэрто-Рико Б. Беннассар и Л. Беннассар (1992) [ 37 ] 500,000 1492 Розенблат (1959 и 1976) [ 21 ] 50,000 1492 Лусена (1982) [ 35 ] 50,000 1500 Ривера Бермудес (1980) [ 38 ] 30,000 1508 Бункер (1975) [ 39 ] 50 000-125 000 1508 Торо Суграньес (1996) [ 40 ] [ 41 ] 20 000-100 000 1508 Брау (1983) [ 42 ] Скарано (2000) [ 43 ] 5000 1514 Дома (1527-1563) [ 44 ] 6000 1515 ИП Магидович (1980) [ 45 ] Менее 4000 1515 Дома (1527-1563) [ 44 ] Чуть больше 2000 1530 Городской совет Пуэрто-Рико (1540) [ 46 ] 50 1540 Розенблат (1954) [ 36 ] 300 1570 Колониальная перепись (1777) [ 47 ] 1700 1777 Колониальная перепись (1777) [ 48 ] 1,756 1777 Колониальная перепись (1787) [ 48 ] 2.302 1787 Колониальная перепись (1799) [ 48 ] 2300 1799 Куба Лусена (1982) [ 35 ] Розенблат (1959 и 1976) [ 21 ] 80,000 1492 Б. Беннассан и Л. Беннассан (1992) [ 37 ] Лас Касас (1527-1563) [ 49 ] Не менее 200 000 1511 Муньос Аспири (2005) [ 49 ] 1,000,000 1511 Муньос Аспири (2005) [ 49 ] 14,000 1517 Дома (1527-1563) [ 44 ] 4000 1531 Дома (1527-1563) [ 44 ] 2000 1542 Розенблат (1954) [ 36 ] 1350 1570 Ямайка Лусена (1982) [ 35 ] 60,000 1492 Розенблат (1959 и 1976) [ 21 ] 40,000 1492 Б. Беннассан и Л. Беннассан (1992) [ 37 ] 100 000-150 000 1492 Лусена (1982) [ 35 ] 14.636 1515 Багамские острова Малые Антильские острова [ примечание 1 ] Розенблат (1959 и 1976) [ 21 ] 30,000 1492 Долд (2002) [ 50 ] 40 000–50 000 (только Багамы) 1492 Несмотря на существование мифа об их вымирании, генетические и исторические исследования свидетельствуют о том, что часть коренного населения пережила демографическую катастрофу, пережитую в конце XV и первой половине XVI века. [ 51 ] [ примечание 2 ] Эти оценки говорят о смертности от 80 до 90 % , [ 51 ] [ 52 ] в основном из-за болезней, завезенных испанцами, от которых у таино не было собственной естественной защиты, [ 53 ] что, однако, означает, что несколько тысяч или десятков тысяч выжили [ 14 ] [ 51 ] в основном благодаря бегству в горные и более лесистые районы островов, менее пригодные для проживания и недоступные для испанских поселенцев и солдат. [ 14 ] [ 51 ] В случае с Пуэрто-Рико некоторые из выживших бежали на Наветренные острова . [ 54 ] Наконец, выжившие вступили в скрещивание и прошли процесс аккультурации и культурного синкретизма с новыми европейскими и африканскими поселенцами. [ 51 ]
Разлив нефти танкера «Престиж» — крупнейшая экологическая катастрофа у берегов Галисии, вызванная крушением нефтяного танкера в 2002 году. В результате разлива нефти были загрязнены тысячи километров береговой линии и более тысячи пляжей на побережье Испании, Франции и Португалии, а также был нанесён значительный ущерб местной рыбной промышленности.
«Престиж» был однокорпусным нефтяным греческим танкером, официально зарегистрированным на Багамах, но принадлежавшим зарегистрированной в Либерии корпорации.
13 ноября 2002 года, когда «Престиж» перевозил 77 000 тонн груза мазута двух разных сортов, один из его двенадцати танков взорвался во время шторма у берегов Галисии на северо-западе Испании. Опасаясь, что судно затонет, капитан обратился за помощью к испанским спасателям, рассчитывая, что судно приведут в порт. Однако давление со стороны местных властей вынудило капитана отвести повреждённое судно от берега и направиться на северо-запад. Сообщается, что после давления со стороны французского правительства судно снова было вынуждено изменить курс и направиться на юг, в португальские воды, чтобы не подвергать опасности южное побережье Франции. Опасаясь за свой берег, португальские власти незамедлительно приказали своему флоту перехватить неисправное судно и не дать ему приблизиться.
Поскольку правительства Франции, Испании и Португалии отказались разрешить судну пришвартоваться в их портах, целостность однокорпусного нефтяного танкера быстро ухудшалась, и вскоре шторм дал о себе знать: было сообщено, что 12-ти метровая секция правого борта оторвалась, выпустив значительное количество нефти.
Примерно в 8:00 утра 19 ноября танкер раскололся пополам и затонул в тот же день, выпустив в море более 76 000 м3 мазута. Сообщалось, что в то время нефтяной танкер находился примерно в 250 километрах от побережья Испании и нефтяное пятно уже достигло побережья. Греческий капитан танкера Апостолос Мангурас был взят под стражу по обвинению в отказе сотрудничать с спасательными командами и нанесении ущерба окружающей среде.
После затопления из затонувшего судна продолжал вытекать мазут. Он вытекала примерно по 125 тонн в день, загрязняя морское дно и береговую линию, особенно на территории Галисии. Сильное загрязнение побережья вынудило правительство региона приостановить добычу рыбы на шесть месяцев.
21 ноября 2002 года была создана Платформа Nunca Mais в качестве реакции граждан на экологическую катастрофу и государственное управление. Nunca Mais была сформирована более чем 200 группами: группами моряков, культурными, экологическими и политическими ассоциациями, профсоюзными деятелями, соседями, продавцами рыбы… Эта платформа была создана для того, чтобы избежать будущих экологических катастроф, возместить ущерб и потребовать политической ответственности на региональном, национальном и европейском уровнях. Эти группы и организации взяли на себя управление кризисной ситуацией на всём протяжении Галисийского побережья. Самым ярким примером коллективных действий стало участие тысяч людей, которые добровольно вызвались убирать побережье вручную (то есть с помощью самых простых и неподходящих инструментов и без надлежащих средств защиты) и не получили ни организационной, ни финансовой поддержки.
Общественное давление и протесты при поддержке СМИ не только заставили правительство заинтересоваться организацией волонтёров (хотя и спустя 3 месяца), но и утвердить план экстренных мер по созданию новой инфраструктуры. Кроме того, большинство рыбаков в этих районах получали государственную субсидию. Обе меры частично помогли подавить протесты, что подтвердили местные выборы, проведённые вскоре после этого. В то время как в большинстве городов Галисии (где правящая партия потеряла политический контроль над всеми советами, за одним исключением) произошла сильная политическая реакция, в пострадавших сельских районах, где все советы сохранились, такой реакции не было.
Одним из юридических последствий катастрофы стал арест капитана «Престижа» Мангураса, который изначально обратился за помощью в испанский порт. Испания отказала и уголовные обвинения против капитана Мангураса включали его отказ немедленно выполнить требование Испании перезапустить двигатели танкера и выйти в открытое море. Эксперты так и не пришли к единому мнению: лучше было бы привести корабль в порт и окружить его бонами, чтобы сдержать утечку мазута, либо отправить его обратно в дальше в море.
В ноябре 2013 года трое судей Верховного суда пришли к выводу, что установить уголовную ответственность невозможно, и капитан Апостолос Мангурас, главный инженер Николаос Аргиропулос и бывший глава торгового флота Испании Хосе Луис Лопес были признаны невиновными в преступлениях против окружающей среды. Однако капитана обвинили в неподчинении государственным органам, которые хотели, чтобы танкер находился как можно дальше от побережья. По мнению суда, это решение было правильным, и Мангурас, которому на тот момент было 78 лет, был признан виновным в неповиновении и приговорён к девяти месяцам лишения свободы условно. Правительство Испании решило подать апелляцию на решение об освобождении капитана от гражданской ответственности.
Недавняя поѣздка моя въ Испанію и Пиринеи — осенью 1882 года—дала мнѣ возможность ознакомиться съ нѣкоторыми данными относительно формъ общиннаго владѣнія, либо существующихъ тамъ и въ настоящее время, либо существовавшихъ въ нихъ въ предшествующія столѣтія. Данныя эти, отчасти новыя и совершенно неизвѣстныя, почерпнуты главнымъ образомъ изъ документовъ, хранящихся въ архивахъ городовъ Барселоны, Фуа, По и др., а также и изъ сообщеній частныхъ лицъ, близко знакомыхъ съ нынѣ существующими въ Испаніи и Пиринеяхъ формами общиннаго землевладѣнія1. Всѣ онѣ представляютъ собою такой интересъ, какъ въ смыслѣ чисто научномъ, такъ и во многихъ другихъ отношеніяхъ, проливаютъ, кромѣ того, такой свѣтъ на одну изъ формъ общиннаго владѣнія, и именно ту, о которой я сообщалъ уже въ своей статьѣ объ общинѣ въ Малороссіи 2, что я счелъ себя вправѣ познакомить. съ ними читающую публику.
Но, предлагая настоящую статью читателямъ, я имѣлъ въ виду и нѣкоторыя спеціальныя цѣли. Я думаю, что всякое новое сообщеніе о формахъ и порядкахъ общиннаго землевладѣнія и притомъ въ странѣ, поземельный строй которой былъ мало или даже и совершенно почти неизвѣстенъ, можетъ заслуживать вниманіе уже по тому одному, что лишній разъ помогаетъ утвердить на болѣе прочныхъ научныхъ основаніяхъ ту часто забываемую истину, что формы общиннаго владѣнія, какъ и цѣлый рядъ другихъ явленій и учрежденій народныхъ, не суть исклю-
1 Этими сообщеніями я обязанъ замѣчательной и рѣдкой любезности гг. Pella у Porgas, адвоката въ Барселонѣ, и don Vicente Barrantes, члена мадридской академіи, которые не только указали мнѣ на рядъ формъ общиннаго владѣнія въ Испаніи, но и сообщили мнѣ не мало документовъ, какъ древнихъ, такъ и современныхъ, касающихся порядковъ общинныхъ, какъ-то: протоколы сельскихъ общинъ и т. и.
2 Отеч. Записки, ноябрь 1882 г.
чительная или специфическая принадлежность или свойство той или иной націи или расы, не составляютъ результата какого-то особаго самобытнаго народнаго духа, славянскаго или иного, а представляютъ собою факты развитія, формы его, свойственныя всему человѣчеству, всѣмъ его расамъ. Въ своихъ многообразныхъ проявленіяхъ община составляетъ одну изъ фазъ или, вѣрнѣе, рядъ фазисовъ этого развитія, чрезъ которые неизбѣжно и необходимо проходятъ всѣ народы, причемъ у однихъ сохраняются лишь однѣ первобытныя формы общины, у другихъ, въ силу неблагопріятныхъ, главнымъ образомъ, внѣшнихъ условій, исчезаетъ почти всецѣло общинное владѣніе, и только у немногихъ оно развивается и успѣваетъ удержаться, несмотря на часто дурную обстановку. Какъ ни покажется банальною подобная истина, ее, тѣмъ не менѣе, либо забываютъ, либо даже оспариваютъ весьма многіе. Да кромѣ того, бываютъ и такія времена, когда лишній разъ подтвердить и напомнить ее оказывается настоятельно и существенно необходимымъ. Съ другой стороны, несомнѣнно и то, что изслѣдованіе формъ общины, о которыхъ будетъ идти рѣчь въ настоящей статьѣ, даетъ новый матеріалъ для сравненія, при изученіи формъ русскаго общиннаго владѣнія, матеріалъ, полезность и необходимость котораго сознается все больше и больше. Тѣ отзывы, которые были сдѣланы о моей статьѣ о малороссійской общинѣ, показали мнѣ еще разъ, что пониманіе нашихъ формъ общиннаго землевладѣнія, правильное объясненіе ихъ требуютъ прежде всего не только знанія ихъ самихъ, но и знакомства съ этими формами и у всѣхъ другихъ народовъ. И это тѣмъ болѣе, что съ помощью такого знанія и выясняются наши формы общины, и дѣлается возможнымъ и болѣе легкимъ открытіе ихъ у насъ. Наконецъ, то громадное практическое значеніе, какое пріобрѣлъ у насъ вопросъ объ общинѣ, оправдаетъ до нѣкоторой степени статью объ общинномъ землевладѣніи у народа, правда, далеко отстоящаго отъ Россіи, ничѣмъ не связаннаго съ нею, но судьбы котораго, въ сферѣ вопроса о землевладѣніи, должны, по нѣкоторымъ сходнымъ чертамъ своимъ, возбудить интересъ и у русскаго читателя.
I.
Пиринеи служатъ границей не только двухъ государствъ, двухъ національностей: они составляютъ въ настоящее время раздѣльную грань между двумя системами землевладѣнія, значительно отличающимися другъ отъ друга. Къ сѣверу, въ долинахъ французскихъ Пиринеевъ, такъже какъ и въ близлежащихъ мѣстностяхъ южной Франціи, преобладающимъ, можно сказать, почти исключительнымъ типомъ землевладѣнія является личная, частная земельная собственность, регулируемая, какъ и повсюду во Франціи, постановленіями code civil. Искать здѣсь общины, общиннаго землевладѣнія было бы дѣломъ почти совершенно напраснымъ. Онѣ не существуютъ здѣсь болѣе, и лишь нѣкоторые незначительные слѣды указываютъ на то, что но всѣмъ вѣроятіямъ и тутъ царили нѣкогда иные порядки. Но и эти слѣды, эти небольшіе остатки и обломки общины исчезаютъ съ каждымъ десятилѣтіемъ. Изслѣдованіе, произведенное въ сороковыхъ годахъ и касавшееся вопроса о мѣстныхъ обычаяхъ, usages locaux, обнаружило, правда, существованіе кое какихъ обломковъ общиннаго владѣнія. Но, во первыхъ, обломки эти встрѣчаются крайне рѣдко, во-вторыхъ, теперь большая часть ихъ уже болѣе не существуетъ. Такъ, напр., въ кантонѣ Navarreux (департ. нижнихъ Пиринеевъ) въ общинномъ владѣніи трехъ селеній сохранились еще, во время производства изслѣдованія, общинныя заросли, пользованіе которыми производилось согласно порядкамъ общиннаго владѣнія. Члены этихъ общинъ, именно тѣ, которые принадлежали къ числу коренныхъ жителей, раздѣляли эти заросли на участки (parcelles) и періодически распредѣляли ихъ между собою1. Новые поселенцы (forains) были устранены отъ пользованія, что вызвало рядъ мѣръ, результатомъ которыхъ явилось исчезновеніе этой формы общиннаго владѣнія.—Въ области Labourd, правда, обычное право, основанное, какъ увидимъ, на общинныхъ началахъ, удержалось и послѣ революціи. Муниципальный законъ 1837 года 18 іюля утвердилъ за жителями, въ лицѣ ихъ представителей, членовъ общиннаго совѣта, право распоряженія общиннымъ лѣсомъ, т. е. право рубки его для топлива и построекъ. Но, de facto, то было уже не болѣе, какъ пустою формальностью, такъ какъ изданный раньше code forestier, лѣсной уставъ, лишилъ, можно сказать, всякаго значенія общину, отнялъ у нея ея старинныя права. Общинный совѣтъ имѣлъ на дѣлѣ только право составлять списки лицъ, могущихъ пользоваться лѣсомъ—время же рубки, количество лѣса, подлежащаго къ распредѣленію, наконецъ, самая рубка, все это опредѣлялось и производилось, опредѣляется и производится лѣсною администраціею и ея агентами (§§ 103—105 code forestier). Строго говоря, общинное поль-
1 Ocurto—Joany, recueil des usages locaux daтs le departement des Bas-ses-Pyrénées. Pau, 1868, crp. 105.
зованіе общинными угодіями, и въ смыслѣ лѣса, и особенно въ смыслѣ пастбища, исчезло въ прежней своей формѣ съ изданіемъ лѣсного устава (21 мая 1827 г.). До того времени попадались еще въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ общины, сохранившія право свободнаго пользованія лѣсомъ, и какъ пастбищемъ, и какъ лѣсомъ. Такъ, не мало такихъ общинъ насчитывалось въ департаментѣ de l’Ariège. Здѣсь, несмотря на реформы, произведенныя во время революціи, жители, упорно защищавшіе старинные порядки, успѣли сохранить ихъ и дь началѣ XIX ст. Вотъ что читаемъ мы, между прочимъ, въ одномъ донесеніи префекту департамента de l’Ariege 1: «къ округу st. Girons принадлежатъ обширные лѣса, составляющіе предметъ пользованія общинъ. Нѣкогда общины распоряжались ими по всей своей волѣ (а leur gré), и только лѣтъ 20 тому назадъ лѣса эти были подчинены вѣдѣнію лѣсной администраціи. Жители взирали съ величайшимъ неудовольствіемъ на то, что у нихъ отнимаютъ лѣсъ, который они считали своею собственностью. Вотъ почему хотя имъ н предоставлено было вполнѣ свободно пользоваться ихъ правами, они, тѣмъ не менѣе, не упускали ни одного удобнаго случая, чтобы низвергнуть иго администраціи. Они возмутились и тогда, когда администрація впервые взяла, отъ имени государства, въ свое завѣдываніе лѣса, и тогда, когда вернулась назадъ королевская семья, возмутились, наконецъ, и во время «ста дней». Лѣсной уставъ, расширившій права лѣсной администраціи и еще болѣе, чѣмъ прежде, съузившій право общинъ пользоваться лѣсами, какъ пастбищемъ, послужилъ новымъ предлогомъ и причиною сильнаго движенія, настоящаго возстанія, которое тянулось около 10 лѣтъ, съ 1828 года, и извѣстно подъ именемъ guerre des demoiseaux (повстанцы были замаскированы и надѣвали сверхъ костюма длинную рубаху, что придавало имъ видъ женщинъ). Но и это возстаніе, какъ и рядъ предшествующихъ волненій въ департаментѣ de l’Ariège и сосѣднихъ съ нимъ, нетолько не помогло общинамъ, но повело къ большему ограниченію ихъ правъ. Побѣдила лѣсная администрація, и старинные общинные порядки уступили мѣсто новымъ, созданнымъ администраціей. Въ своемъ докладѣ комиссія, изслѣдовавшая мѣстные обычаи въ департ. Нижнихъ Пиринеевъ, съ полнымъ основаніемъ могла заявить, что всѣ usages въ лѣсахъ—полное воспроизведеніе статей наполе-
1 Archives de Foix, дѣло о возстаніи сельскихъ общинъ, guerre des Deьmoineaux, P. 1829 года.
невскаго кодекса. Тоже высказали и другія комиссіи; департ. de’l Ariège, Hautes Pyrénées и др.
Рядъ раздѣловъ общинныхъ земель и угодій, раздѣловъ, начавшихся еще въ XVIII в., но преимущественно и въ широкихъ размѣрахъ практиковавшихся во время революціи, установленіе права огораживанія, широкое примѣненіе его и т. п., вели къ тому же, т. е. къ полному исчезновенію общины.
Понятно отсюда, что если и сохранились нѣкоторые остатки общинныхъ порядковъ, то, главнымъ образомъ, такіе, которые представляютъ собою лишь косвенныя указанія на существовавшее здѣсь нѣкогда общинное владѣніе. Таковы, напримѣръ, права выпаса, выгона скота послѣ снятія жатвы и т. д., кое-гдѣ сохранившіяся. Но въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ и эти слабые остатки уже почти исчезли въ значительномъ числѣ общинъ, и пользованіе правомъ выгона, какъ это видно изъ сборниковъ мѣстныхъ обычаевъ, составляло исключеніе. Только въ относительно немногихъ общинахъ сохранилось право выпаса на общинныхъ земляхъ, тамъ, гдѣ эти земли уцѣлѣли, но почти совершенно исчезло относительно частныхъ земель, подлежавшихъ ему еще въ началѣ текущаго столѣтія. Даже въ долинѣ Soule 1, гдѣ упорнѣе всего держались старинные порядки, къ половинѣ столѣтія постановленія обычнаго права (coutume) о правѣ выгона потеряли значеніе, число загородей увеличилось и частная собственность утвердилась на прочныхъ основаніяхъ. Лишь въ шести общинахъ (Jlhody, Tardets, St. Palais и т. д.) удержалось еще въ это время право выгона на неогороженныхъ земляхъ. Даже болѣе: его примѣняли и къ нѣкогорымъ огороженнымъ частнымъ землямъ, считавшимся общинными. Земли эти, подлежавшія обязательной смѣнѣ, носили названіе elgues, полей. Такихъ полей было два, изъ которыхъ па одномъ обязательно сѣяли всѣ участники одинъ маисъ, а на другомъ — только пшеницу. Послѣ снятія хлѣба каждое поле шло подъ выгонъ для общиннаго скота. Но этотъ обычай, какъ свидѣтельствуетъ комиссія, начинаетъ исчезать: развитіе искусственныхъ луговъ и стремленіе ввести улучшенные пріемы культуры нанесли ему смертельный ударъ. Да къ тому же, тамъ, гдѣ сохранилось еще право выгона, пользованіе имъ, вслѣдствіе полнаго уничтоженія общинныхъ порядковъ и сильнаго развитія системы огороживанія полей, крайне неблагопріятно и вредно отражалось на болѣе бѣдныхъ и слабыхъ членахъ общины. Богатые члены общины успѣли освободить свои земли отъ сервитутовъ, но въ то же время удержали право выгонять свои скотъ на земли бѣднѣйшихъ общинниковъ. «Обычай этотъ, замѣчаетъ одна изъ комиссій, существуетъ во вредъ бѣдному земледѣльцу, не имѣющему достаточно средствъ, чтобы избавиться отъ него».
1 Ocurto-Joany, recueil, стр. 65, 71, 74—5 и 123. Ср. Victor Fons, usages locaux dans le departement de la Haute-Garonne, Toulouse, 1878, 101—106.
Въ нѣкоторыхъ, преимущественно горныхъ мѣстностяхъ, каковы долины Soule, Occo, округъ d’Ax и др., сохранились и до настоящаго времени общинныя пастбища, расположенныя на склонахъ Пиринеевъ. Но и здѣсь законы и распоряженія правительствъ XIX в. до такой степени измѣнили характеръ и порядки пользованія ими, что лишь съ большимъ трудомъ можно открыть въ этомъ пользованіи слѣды чисто общинныхъ порядковъ. Общинное владѣніе превратилось въ общее владѣніе, регулируемое спеціальными законами о товариществахъ, а члены общинъ — въ соучастниковъ общаго владѣнія, societaires. Какъ соучастники общаго владѣнія (тамъ, гдѣ оно еще имѣется), избираютъ они изъ своей среды синдикальную палату, въ рукахъ которой сосредоточивается управленіе и завѣдываніе пастбищами. Дѣйствія палаты опредѣлены закономъ 1837 года, и роль ея ограничивается тѣмъ, что она опредѣляетъ размѣръ платы за пастьбу каждой головы скота, назначаетъ сборщика для взиманія этой платы и устанавливаетъ время открытія и закрытія пастбища. Доходы палаты идутъ на покрытіе ея издержекъ, и лишь остающаяся за вычетомъ расхода сумма распредѣляется между общинами пропорціонально количеству домовъ, находящихся въ каждой. Но и это—доходъ общины, какъ юридическаго лица, а не членовъ ея. Лишь въ долинѣ Soule мы встрѣчаемъ нѣкоторыя уклоненія отъ указаннаго порядка. Здѣсь члены общинъ сами, на общемъ сходѣ, ежегодно опредѣляютъ порядокъ пользованія общинными горными пастбищами. Собраніе происходитъ обыкновенно 25 марта, и на немъ устанавливается maximum числа овецъ, которое каждый членъ общины въ правѣ выслать на пастьбу, право пользованія общинными cayolars (chalets или пастушескія хижины въ горахъ), время, съ котораго пастбище должно считать открытымъ и т. п. Постановленія не записываются, но всегда точно исполняются всѣми членами общинъ. Что касается остальныхъ видовъ скота: коровъ, лошадей и т. д., то право пастбища по отношенію къ нимъ не стѣснено ничѣмъ и вполнѣ свободно. Каждый членъ общины имѣетъ право пасти такого рода скотъ на всемъ пространствѣ общинныхъ пастбищъ 1.
1 Ocurto 74.
Но достаточно совершить перевалъ черезъ Пиринеи, проникнуть въ испанскія долины, и картина сразу измѣняется. Вмѣсто обломковъ, все болѣе и болѣе исчезающихъ, общиннаго владѣнія, путешественникъ находитъ здѣсь во многихъ мѣстахъ почти вполнѣ уцѣлѣвшую общину, вполнѣ сохранившіеся порядки общиннаго владѣнія. И это не въ однихъ только долинахъ испанскихъ Пиринеевъ, но и дальше къ югу, до самой Эстремадуры. Не то, чтобы здѣсь не выработался режимъ частнаго владѣнія, личной земельной собственности, независимой отъ общины: она существуетъ здѣсь и утвердилась на прочныхъ основаніяхъ; но рядомъ съ нею весьма видное мѣсто занимаютъ порядки общиннаго владѣнія, существуютъ общины, нерѣдко сохранившія всецѣло свои старинные обычаи. Можно смѣло сказать, что ни въ одномъ изъ европейскихъ государствъ, за исключеніемъ развѣ Швейцаріи, общинное землевладѣніе не сохранилось въ такой сильной степени, какъ въ Испаніи. Повсюду почти, даже и въ настоящее время, за исключеніемъ такихъ мѣстностей, какъ отчасти Андалузія, гдѣ преобладаетъ крупная собственность, мы находимъ рядъ однообразныхъ формъ и проявленій какъ общиннаго владѣнія, такъ и общиннаго труда, формъ, то архаическихъ, то болѣе современныхъ, свидѣтельствующихъ о движеніи въ развитіи общины.
Мы постараемся описать ихъ, насколько это позволяютъ предѣлы статьи. Описаніе нынѣ существующихъ порядковъ общиннаго владѣнія въ Испаніи дастъ намъ возможность выяснить, многое въ исторіи общинъ въ пиринейскихъ долинахъ, какъ испанскихъ, такъ и французскихъ.
Еслибы кто-либо, раскрывши нашъ сводъ законовъ, захотѣлъ узнать что-нибудь о существующихъ въ Россіи формахъ и порядкахъ общиннаго землевладѣнія, онъ встрѣтился бы съ большими затрудненіями, даже долженъ былъ бы сдѣлать заключеніе отрицательнаго характера относительно самаго существованія общины. Совершенно иное дѣло въ Испаніи. Здѣсь работа изслѣдователя значительно облегчается, благодаря существованію цѣлаго ряда законовъ, прямо касающихся общиннаго владѣнія и порядковъ общиннаго пользованія. Съ давняго времени испанское правительство обнаруживало стремленіе охранять общину, спасать ея земли отъ захватовъ, и съ этою цѣлью издавало рядъ постановленій, въ силу которыхъ предписывалось, напримѣръ, возвращать общинамъ незаконно отнятыя у нихъ общинныя земли и т. д. 1. Начиная съ XV в. и даже раньше, мы находимъ непрерывный рядъ законовъ, касающихся общинъ, общинныхъ земель и дающихъ возможность съ большею или меньшею точностью опредѣлить характеръ и порядки общиннаго землевладѣнія въ Испаніи. Два закона, раздѣленные другъ отъ друга болѣе, чѣмъ столѣтіемъ, законъ 1770 года, 23-го мая 2 и 2-го октября 1877 года 3, представляютъ въ этомъ отношеніи особенный интересъ.. Первый изъ нихъ сохранялъ свою силу и значеніе до 6-го мая 1855 г., когда онъ временно былъ отмѣненъ и отмѣненъ во вредъ общинамъ и общинному пользованію; второй, представляющій собою новую редакцію ряда прежде изданныхъ законовъ объ общинахъ, или такъ называемыхъ муниципальныхъ законовъ дѣйствуетъ въ Испаніи и въ настоящее время. Изъ текстовъ обоихъ закоповъ, и въ особенности перваго изъ нихъ, ясно видно, что законодатель знакомъ съ порядками общиннаго пользованія, существующими въ различныхъ испанскихъ общинахъ. Признавая, какъ фактъ несомнѣнный и всеобщій, существованіе предѣловъ общинныхъ пастбищъ и пахати, законъ 1770 года постановлялъ: 1) чтобы предѣлы (repartimientos) пахати (popios ó consejiles de labrantías) совершались согласно установленнымъ порядкамъ, но съ тѣмъ непремѣннымъ и, какъ увидимъ, обычнымъ условіемъ, что если лицо, получившее надѣлъ, не будетъ обработывать его, то надѣлъ этотъ или жеребьевой участокъ (suerte) долженъ быть отпять у него и поступить въ общину для передѣла, и 2) чтобы всѣ тѣ общинныя земли, которыя находятся въ арендѣ, а слѣдовательно, не подвергаются передѣлу, были возвращены общинѣ по истеченіи срока аренды и поступили въ передѣлъ. Но этимъ однимъ дѣло не ограничилось. Сообразно существовавшимъ порядкамъ, былъ установленъ закономъ и самый порядокъ передѣла. Въ основѣ лежало имущественное начало: вся пахатная земля должна была быть раздѣлена на жеребьевые участки равной величины, и именно такой величины каждый, сколько можетъ обработать пара воловъ; затѣмъ каждый членъ общины получалъ такое количество участковъ, которое соотвѣтствовало количеству имѣющихся у него паръ воловъ. Лишь для обыкновенныхъ рабочихъ, поденьщиковъ, не имѣющихъ пары воловъ, размѣръ участка былъ иной: для каждаго назначался половинный жеребьевый участокъ. Если по-
1 Novísima recopilación de los leges de Espana, lib. VII, tit. XVI, XXIV, XXV и др. Ниже мы вернемся къ этимъ законамъ. 2 Ib., tit. XXV: depastos, стр. 566 и сл. 3 Leg. municipal, Madrid, 1880.
слѣ перваго передѣла оставалась еще непередѣленною пахатная земля, передѣлъ возобновлялся, причемъ опять слѣдовали тому же принципу: «сколько кому нужно», «сколько кто можетъ обработать». Относительно общинныхъ пастбищъ, сѣнокосовъ и т. п. установлены были тѣ же правила, тотъ же порядокъ раздѣла на жеребьевые участки и передѣла ихъ. Впрочемъ, это правило было примѣнено къ тѣмъ общинамъ, въ которыхъ и прежде практиковался подобный порядокъ. Тамъ, гдѣ не было передѣла, или гдѣ количество земли оказывалось недостаточнымъ, законъ допускалъ и иныя формы пользованія: совмѣстное или артельное пользованіе. Тоже и относительно сроковъ передѣла. И здѣсь законъ утверждалъ общинные порядки, допускалъ и ежегодные передѣлы 1. Еще болѣе опредѣленнымъ характеромъ отличается законъ 1877 года. Статья 75 этого закона возлагаетъ на самыя общины и ихъ совѣты (ayuntamientos) обязанность и право регулировать порядки пользованія общинными землями, передѣлъ ихъ между членами общины и т. д., требуя отъ нихъ лишь соблюденія нѣкоторыхъ правилъ, очевидно скопированныхъ съ существующей въ общинахъ практики. Именно, предписывается: 1) чтобы, въ случаѣ, если общинныя земли не представляютъ собою одинаковыхъ условій для установленія совершенно равнаго пользованія всѣхъ и каждаго изъ членовъ общины, распредѣленіе ихъ производилось путемъ публичной продажи, публичнаго аукціона, либо раздѣла на участки (lotes), гдѣ это принято, раздаваемые по жребію; 2) чтобы продукты общинныхъ земель, удобныхъ для всеобщаго пользованія, распредѣлялись между всѣми членами общины поровну. Законъ возлагалъ въ этомъ послѣднемъ случаѣ на общинный совѣтъ обязанность распредѣлять полученные продукты на части (divisiones или lotes) и затѣмъ раздавать ихъ членамъ общины, принимая при этомъ во вниманіе либо количество семей, либо количество лицъ или душъ, либо сумму платимыхъ налоговъ. Если, согласно мѣстнымъ обычаямъ, данная общины распредѣляла продукты или землю только между одними членами общины или главами семей, законъ настаивалъ лишь на томъ, чтобы раздѣлъ и распредѣленіе производились съ пунктуальнымъ равенствомъ и безъ отношенія къ количеству лицъ, составляющихъ семью. Наоборотъ, въ случаѣ существованія душевого начала въ общинѣ, раздѣлъ между членами общины или главами семей обязательно долженъ производиться пропорціонально количеству душъ, изъ которыхъ состоитъ семья. При распредѣленіи, основанномъ на суммѣ платимыхъ каждымъ членомъ общины налоговъ, требовалось соблюденіе пропорціональности между количествомъ налога и количествомъ раздѣляемыхъ продуктовъ или земли, причемъ относительно наиболѣе бѣдныхъ членовъ общины, освобожденныхъ отъ платежа налоговъ, постановлено: давать и имъ при передѣлѣ такую долю продуктовъ или такой участокъ земли, какія соотвѣтствуютъ долѣ наименѣе обложеннаго изъ членовъ общины.
1 См. постановленіе государственнаго совѣта отъ 30-го января 1788 г N. Recopilación, стр. 269, ирим. 18.
Я взялъ на удачу лишь два закона изъ той длинной ихъ серіи, которая спеціально посвящена общинамъ и общиннымъ землямъ, и уже изъ нихъ однихъ передъ нами выступили съ достаточною ясностью и фактъ существованія въ Испаніи общиннаго землевладѣнія, и степень распространенности его. Но законы эти даютъ лишь весьма немногое для болѣе полнаго ознакомленія съ общиннымъ владѣніемъ. Они затрогиваютъ вопросъ объ общинѣ лишь въ самыхъ общихъ чертахъ, настолько, насколько то необходимо для регулированія общиннаго владѣнія, для обезпеченія правъ членовъ общины, предоставляя самимъ общинникамъ право распоряжаться общинными землями и угодіями, сообразно господствующимъ въ каждой изъ нихъ порядкамъ и обычаямъ. Поэтому, въ видахъ болѣе подробной характеристики порядковъ и типовъ общиннаго замлевладѣнія въ Испаніи вообще и въ Пиринеяхъ въ частности, намъ нужно обратиться къ фактамъ и даннымъ жизни и дѣятельности самихъ общинъ.
Изъ той, далеко еще не полной суммы данныхъ, которыя мнѣ удалось собрать, можно заключить съ значительною долею вѣроятности, что въ Испаніи сохранился и въ наше время рядъ самыхъ разнообразныхъ формъ и порядковъ общиннаго владѣнія, и что послѣдовательные фазисы въ развитіи общины оставили здѣсь рѣзкіе слѣды. Прежде всего укажемъ на одну изъ наиболѣе древнихъ, архаическихъ формъ общины, которую нерѣдко можно отыскать въ Испаніи. Я говорю объ общинѣ, въ которой въ общемъ нераздѣльномъ владѣніи и пользованіи находятся орудія труда. Это—форма общины, существующая сплошь и рядомъ у дикарей, нерѣдко встрѣчающаяся и у насъ, даже на югѣ Россіи, напримѣръ, въ Черниговской губерніи. На побережьѣ Средиземнаго моря, въ сѣверной части Каталоніи, такого рода общинами являются нѣкоторыя изъ приморскихъ деревень. 1 Главное занятіе жителей—рыболовство, но способъ, какимъ производится этотъ промыселъ, представляетъ собою крайне оригинальныя черты. Цѣлое селеніе составляетъ нѣчто въ родѣ рыболовной
артели, всѣ члены которой занимаются совмѣстно промысломъ. Ловля рыбы производится всѣми сообща и съ помощью сѣти, составляющей нераздѣльную собственность всей общины. Сѣть эта, пріобрѣтенная на общія средства всѣхъ членовъ общины, хранится въ церкви, откуда въ опредѣленное время ее беретъ вся община. Рыба, пойманная общинною сѣтью, распредѣляется поровну между всѣми членами общины. Такой порядокъ вещей не есть лишь явленіе, свойственное исключительно одной Каталоніи: въ сѣверныхъ прибрежныхъ областяхъ, въ Галиціи и Бискайѣ, какъ то сообщали мнѣ мѣстные жители, попадаются иногда подобнаго же рода артельныя рыболовныя общины. Рыбныя ловли, какъ общинная собственность, явленіе весьма обыкновенное въ Испаніи. Мы находили слѣды ихъ въ 21 мѣстности \ и право общиннаго владѣнія этими рыболовнями было утверждено за общинами спеціальнымъ закономъ не далѣе, какъ въ 1834 году. 2 Къ указанной формѣ общины можно отнести и существующія въ Испаніи ассоціаціи, напоминающія собою наши артели, даже вполнѣ сходныя съ ними. Мы находимъ такого рода артели, или, какъ ихъ называютъ, pandillas (лига, союзъ), въ пиринейскихъ долинахъ, гдѣ сильно развитъ отхожій промыселъ, вызванный недостаточностью тѣхъ средствъ, какія можетъ доставить жителямъ пахатная земля, и суровостью климата. Ежегодно изъ долинъ отправляется значительное число жителей на заработки: изъ ронсевальской долины—въ Ribera (въ Наваррѣ) для сбора винограда и выдѣлыванія вина, изъ другихъ долпнъ— въ ю. Францію. Каждая группа лицъ, идущихъ на заработки, образуетъ артель или pandilla. Члены артели избираютъ изъ своей среды главу артели, jefe, на которомъ лежитъ обязанность вести переговоры о наймѣ, полученіе заработной платы всѣхъ артельщиковъ и т. п. Вся артель кормится совмѣстно, за общимъ столомъ и на общій счетъ. Чистый доходъ съ заработковъ распредѣляется поровну между всѣми членами артели. 3
Рядомъ съ этими формами общины, основанными на началахъ общиннаго труда, мы встрѣчаемъ и цѣлую серію чисто поземельныхъ общинъ различныхъ типовъ. Рѣже всего попадается въ Испаніи и въ особенности въ Пиринеяхъ община въ ея чистомъ видѣ, т. е. съ періодическими передѣлами пахати и дру-
1 Провинціи эти суть слѣд.: Alava, Avila, Burgos, Corana, Gúépuzcoa, Huesca, León, Logroño, Lugo, Navarra, Orense, Oviedo, Falencia, Salamanca, Santander, Segovia, Soria, Valladollid, Vizcaya и Zamora. 2 Alcubilla, dictionario administrativo. Madrid 1868, s. v. pesca. 3 Juan Mane y Floquez, el Oasis. Viaje al pais de los fueros. Barcelona 1878, III, 294.
гихъ угодій. Въ долинахъ Пиринеевъ она, можно сказать, совершенно не существуетъ; по-крайней-мѣрѣ, мнѣ не удалось найти ни одной такой общины въ извѣстныхъ мнѣ долинахъ, общины, напоминающей нашу великорусскую и малорусскую. Если она и встрѣчается на сѣверѣ Испаніи, то какъ спородическое явленіе, и своимъ возникновеніемъ она обязана въ нѣкоторыхъ случаяхъ изданію закона о дезамортизаціи земель, закона, который, какъ увидимъ, нанесъ одинъ изъ самыхъ сильныхъ ударовъ общинному землевладѣнію въ Испаніи. Такъ этому обстоятельству обязаны своимъ возникновеніемъ нѣкоторыя общины Каталоніи. Изъ другихъ мѣстностей укажемъ на общину V marino de Aires, находящуюся въ окрестностяхъ Саламанки. Здѣсь общинники, испуганные закономъ о дезамортизаціи, отнимавшимъ у нихъ ихъ земли, рѣшили раздѣлить ихъ между собою въ личную собственность. Въ 1879 году общинный сходъ постановилъ возстановить вновь общинное владѣніе, но на новыхъ началахъ, именно: съ передѣломъ пахати и съ раздѣломъ ея на равные участки. Но этотъ общинный порядокъ продержался недолго, такъ какъ въ 1880 году правительство кассировало постановленіе сельскаго схода 1. Подобнаго рода случаи были въ послѣднее время весьма нерѣдки, и этимъ, вѣроятно, и объясняется незначительное число общинъ съ правильными передѣлами пахати. Особенно характеренъ случай съ общиною Espinareda въ провинціи Леонъ. Здѣсь еще въ 1854 году, какъ то видно изъ судебнаго дѣла 2, произведенъ былъ передѣлъ пахати, согласно постановленію общины, утвержденному провинціальной депутаціей Леона, и установленъ былъ періодъ въ 10 лѣтъ для передѣловъ. По всѣмъ видимостямъ, передѣлъ былъ произведенъ въ 1864 году и произведенъ безъ всякихъ препятствій. Но когда общинный совѣтъ рѣшилъ 9-го февраля 1873 года приступить къ новому передѣлу въ 1874 г., дѣло внезапно приняло дурной оборотъ для общины. Одинъ изъ членовъ общины, человѣкъ зажиточный, обратился съ жалобою къ правительству, ссылаясь—какъ то обыкновенно бываетъ—на то, что, благодаря передѣламъ, земли, обработанныя трудами предковъ, попадаютъ въ чужія руки. Возникло дѣло, и правительство, опираясь на законъ о baldíos, пустопорожнихъ земляхъ, каковыми были сочтены земли общины Espinareda, кассировало постановленіе общины 1854 года, какъ неутвержденное своевременно высшею властью.
1 Alcubilla, appendices 1880: королевскій указъ 30-го апрѣля 1880 г.
Но наиболѣе преобладающимъ въ Испаніи и въ то же время самымъ важнымъ и интереснымъ для насъ типомъ общины является община безъ передѣловъ пахати. Въ общинахъ этого типа передѣламъ подвергаются иногда лишь пастбища и лѣса. Врядъ ли существуетъ такая мѣстность въ Испаніи, гдѣ бы мы не встрѣтили подобнаго рода общины, особенно же часто находимъ ее въ Пиринеяхъ, гдѣ она составляетъ, насколько мнѣ извѣстно, главную форму общиннаго владѣнія.
Начнемъ съ юга, съ южныхъ областей и именно съ Эстремадуры, порядки общиннаго владѣнія которой въ особенности типичны. Во многихъ отношеніяхъ способъ пользованія, существующій здѣсь, напоминаетъ собою тотъ, который найденъ мною въ лѣвобережной Украинѣ XVII и XVIII вѣковъ. Ничтожность населенія—480 жителей на 1 квадр. милю—при громадномъ количествѣ земли, играетъ и играла въ данномъ случаѣ видную роль. До изданія закона о дезамортизаціи общинныхъ земель, эти послѣднія составляли ⅓ всей территоріи провинціи, территоріи, заключающей въ себѣ до 50-ти милліоновъ гектаровъ 1. На этомъ громадномъ пространствѣ, занятомъ общинными землями, пространствѣ, которое обыкновенно увеличивается благодаря тому, что общины занимаютъ и земли крупныхъ собственниковъ за плату 14% съ дохода, разсѣяны въ небольшомъ количествѣ общины, отстоящія другъ отъ друга на далекомъ разстояніи. Населеніе стремилось и стремится группироваться въ немногихъ пунктахъ, оттого, какъ то мы видимъ въ Сициліи, Малороссіи и др. мѣстахъ, нерѣдко земледѣльцамъ приходится обработывать земли на далекомъ разстояніи отъ жилья. Отсюда и то явленіе, которое хорошо знакомо жителямъ Полтавской губерніи, именно: хуторное хозяйство. «Когда работать приходится далеко отъ села, говоритъ Кабаллеро:—устраиваютъ хижины или чаще всего шалаши, въ которыхъ живутъ по недѣлямъ, пока идетъ посѣвъ; кто не имѣетъ шалаша, тотъ является на работу съ крытой повозкой, наполненной провизіей на нѣсколько дней и служащей мѣстомъ для ночлега»2. Послѣднее встрѣчается чаще всего, такъ какъ, вслѣдствіе существованія особыхъ общинныхъ порядковъ владѣнія, приходится перемѣщаться съ мѣста на мѣсто. Обыкновенно вся общинная земля дѣлится на извѣстное количество смѣнъ или полей. Одни общины устраиваютъ три такихъ поля, большинство раздѣляетъ свою землю на четыре поля. Подъ пахать назначается одно поле, остальныя идутъ подъ пастбище и сѣнокосъ. Этотъ способъ пользованія носитъ въ Эстремадурѣ спеціальное названіе: el derecho de giros у pastos comunes Giros (tour—оборотъ, очередь) и состоитъ въ томъ, что въ первый годъ пашутъ одно поле, во второй—другое и т. д., возвращаясь чрезъ каждые три или четыре года къ первому полю. Въ силу этого права giros общинники занимаютъ и земли частныхъ собственниковъ, оставляя послѣднимъ ровно столько земли, сколько необходимо имъ и ихъ рабочимъ. Способъ пользованія пахатью не вездѣ и не во всѣхъ общинахъ одинаковъ. Во многихъ, какъ напримѣръ, Xerez de los Caballeros, руководятся началомъ захвата: кто сколько можетъ, кто сколько въ состояніи обработать, но съ строгимъ подчиненіемъ сѣвообороту (giros). Въ другихъ, пахать и пастбище раздѣляются на равныя части и по жребію или инымъ какимъ-либо образомъ передѣляются между общинниками. Въ этомъ случаѣ слѣдуютъ той системѣ передѣловъ, которую установилъ законъ 1770 года, т. е. системѣ неравныхъ надѣловъ, сообразно имуществу. Общинникамъ, получившимъ надѣлъ, дозволяется огораживать его, но лишь временною изгородью, которая снимается тотчасъ же послѣ снятія жатвы, такъ какъ поле обращается въ выгонъ для общиннаго скота. Что касается тѣхъ способовъ, какими производится передѣлъ, то всѣ ихъ г. Barrantes, превосходно знакомый съ порядками общиннаго землевладѣнія въ Эстремадурѣ, сводитъ къ двумъ видамъ. По его словамъ, въ однихъ общинахъ всѣ дѣла, касающіяся общиннаго пользованія, вѣдаетъ исключительно одинъ общинный совѣтъ (ayuntamiento), причемъ, смотря по мѣстнымъ обычаямъ, либо устанавливаетъ пользованіе ad libitum, захватно, но подъ надзоромъ особой комиссіи изъ членовъ совѣта же (junta de propios, т. е. общинныхъ земель), либо распредѣляетъ земли и участки земель по жребію (sorteo) между общинниками. Въ другихъ, особенно въ тѣхъ, гдѣ общинники пользуются частными землями, ту же роль, какъ и въ первыхъ, исполняетъ смѣшанная комиссія, состоящая изъ членовъ совѣта и земледѣльцевъ. Эта коммисія обыкновенно играетъ роль третейскаго судьи въ спорахъ между арендаторомъ-общиною и землевладѣльцемъ
1 При составленіи этого очерка общины въ Эстремадурѣ я пользовался сообщеніями рукописи. Banantes’a, брошюрою: estudios históricos cobre el derecho de giros y pastos comunes de la undad de Jerez de los Caballeros Joaquin’a Cardenal (Madr. 1855), книгою Barrantes’a,. cepparato bibliográfico para la historia de Extremadure, M. 1879; его же замѣчательными статьями: que pase en Estremadura, помѣщ. въ Diario de Barcelona 1881— 1882 года, Alcubilla, s. v. acotemiento, I, 135.
если изъ Эстремадуры мы перейдемъ въ Каталонію и въ долины Пиринеевъ, то встрѣтимся съ еще болѣе оригинальными формами общиннаго владѣнія. Здѣсь, въ большей части общинъ, пахатная земля вовсе не подлежитъ передѣлу и не раздѣляется на участки общиною. Относительно небольшимъ количествомъ земель, способныхъ къ обработкѣ въ гористыхъ мѣстностяхъ, члены общины, и именно главы семей, пользуются путемъ захвата… Право захвата или право sembrar и roturar (сѣять и распахивать), нерѣдко утверждаемое закономъ, самое широкое. Община не вмѣшивается въ дѣйствія своихъ членовъ 1; роль ея ограничивается лишь указаніемъ мѣстъ для распахиванія и изданіемъ запрещеній относительно такихъ земель, которыя не должны или не могутъ быть обработываемы. Запрещается, напримѣръ, обработывать такіе склоны горъ, обработка которыхъ можетъ повести къ обнаженію почвы вслѣдствіе дождей и т. д. Въ основѣ лежитъ старинный обычай, издавна, какъ увидимъ, установившійся здѣсь. Въ силу подобнаго же обычая, глава семьи, занявшій извѣстное количество пахати и обработывающій ее въ теченіе опредѣленнаго періода времени, имѣетъ право передать распаханную землю по наслѣдству, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ (особенно въ Каталоніи), и уступить ее другому лицу, продать, обмѣнять и т. д. Періодъ этотъ не вездѣ одинаковъ: въ однихъ мѣстностяхъ требуется послѣдовательно обработывать землю въ теченіе не менѣе трехъ лѣтъ, въ другихъ—десяти лѣтъ, въ Арагонѣ — 60 дней и т. д. Такой способъ пользованія не представляетъ собою ничего исключительнаго или свойственнаго только Испаніи. Онъ встрѣчается во многихъ селахъ лѣво-бережной Украйны ХѴII и XVIII вѣковъ, среди дикарей Бразиліи, въ Мексикѣ и т. д. У индѣйцевъ Бразиліи, напримѣръ, земля, занятая извѣстнымъ племенемъ, считается общею собственностью этого племени, но каждая отдѣльная семья или группа семей имѣетъ право распахать нужное ей количество земли для засѣва маисомъ, бананами и т. д. Если распаханнымъ участкомъ семья пользовалась нѣсколько лѣтъ сряду — участокъ считается собственностью семьи, «Въ случаѣ смерти главы семьи, говоритъ Марціусъ, земля переходитъ къ наслѣдникамъ, что совершается не путемъ завѣщанія или какой-
1 Отсюда частые процессы изъ-за права владѣнія. Особенно частыми сдѣлались они съ того времени, когда въ силу desamortizaon общинныя земли были проданы государствомъ. У насъ имѣется дѣло 1879 года, по которому 25 общинниковъ были обвинены за roturación (распашку) земли въ monte (землѣ бывшей общинной), купленной нѣкимъ Casamada.
либо формы передачи, а въ силу молчаливаго обычая» 1. Однажды земля занята—никто не въ правѣ обрабатывать ее. Только земли, оставленныя семьею безъ обработки, могутъ быть заняты желающимъ. Въ Мексикѣ, еще въ XVI вѣкѣ, по словамъ Zurita 2, каждая семья данной общины (calpulli) обработывала такой участокъ земли, какой она была въ силахъ обработать или какой соотвѣтствовалъ ея потребностямъ. Обработываемая земля находилась въ исключительномъ пользованіи семьи: но если владѣлецъ оставлялъ ее безъ обработки въ теченіе трехъ лѣтъ, или если онъ выходилъ изъ общины, земля возвращалась въ общину и могла быть занята другою семьею. Въ Пиринейскихъ долинахъ, нетолько испанскихъ, но и французскихъ, такого же рода пользованіе составляло, какъ увидимъ, обычное явленіе. Пахать считалась родовою собственностью отдѣльныхъ семей (bona aditina, biens aditins, предковскою землею) и могла быть захватываема въ какомъ угодно размѣрѣ каждою семьею. Отсюда та неравномѣрность пахатныхъ участковъ, находящихся во владѣніи отдѣльныхъ семей, и самая разбросанность ихъ, и это и въ прежнее, какъ и въ настоящее время, въ Пиринеяхъ, Каталоніи и другихъ сосѣднихъ мѣстностяхъ. Въ долинахъ: Рибесъ, Андорра, Аранъ и т. д. это — явленіе, рѣзко бросающееся въ глаза. Такъ, напримѣръ, въ Андоррѣ рядъ такихъ разбросанныхъ нивъ, засѣваемыхъ по большей части рожью, попадается тамъ и сямъ у подошвы окрестныхъ горъ. Здѣсь, какъ и въ другихъ долинахъ, число собственниковъ сравнительно ограниченно: вся пахатная земля, также и луга, сосредоточились въ рукахъ лишь нѣсколькихъ семей. Такъ, въ приходѣ Ордино (Андоррской долины) большая часть луговъ и пахати находится во владѣніи двухъ семей; въ другихъ мѣстахъ Андорры — лучшая часть пахати составляетъ собственность трехъ-четырехъ семей; остальные жители, впрочемъ, въ весьма незначительномъ количествѣ (населеніе долинъ очень слабо), владѣютъ лишь ничтожными клочками пахати или луга 3. Лишь благодаря существованію общиннаго пользованія лѣсами, оказывается возможнымъ пополнять сумму пахатныхъ земель путемъ расчистки почвы. На основаніи стариннаго обычая дозволяется членамъ общины обсѣменять рас-
1 Martius, von dem Rechtzustande unter den Ureinwohner Brasiliens. 2 Manchen. 1832, стр. 34—37 n 41. 3 Alonso Zurita, rapport sur les differentes classes de chefs de la Nouvelle Espagne, въ сборникѣ Fernaux-Compans: voyages, relations etc. pour servir a l’histoire de FAmerique, XI, cтp. 50 и слѣд., ocoб. 55 —G.
чищенное мѣсто (boigar) 1, гдѣ и какъ угодно. Сохранившійся еще и теперь родовой строй среди населенія большей части долинъ является, какъ увидимъ, одною изъ главныхъ причинъ сохраненія указанной системы пользованія и въ наше время.
Но если пахать подлежитъ здѣсь праву захвата, то совершенно иная система установилась въ отношеніи пастбищъ, лѣсовъ и другихъ угодій. Всѣ они — общинная собственность, составляютъ предметъ общиннаго пользованія и носятъ названіе ет-prius, amprivius, comunes у emprivianos и т. д. Протоколы рѣшеній схода одной общины, находящейся въ долинѣ Рибесъ, именно общины Pardinas, протоколы, сообщенные мнѣ адвокатомъ этой общины, г. Pella у Porgas 2, вполнѣ ясно знакомятъ съ существующими здѣсь порядками общиннаго пользованія. А то, что мы находимъ въ Pardinas, повторяется и въ общ. Urgel, Palafurgel ит. д. и даже въ нѣкоторыхъ общинахъ южной Каталоніи, напримѣръ, въ общинѣ Tivenys округа Таррагона. Въ Pardinas пастбищныя и лѣсныя земли состоятъ изъ двухъ группъ: одной, пользованіе которой разрѣшается съ конца сентября и до 1 іюня, и другой, на. которой пастьба скота производится лишь съ 1 іюня до конца сентября. Ежегодно всѣ эти земли раздѣляются на участки, на каждомъ изъ которыхъ можетъ прокормиться 100 головъ скота. Такой участокъ носитъ названіе una libra de herba. Въ свою очередь, каждый участокъ подраздѣляется на 4 новыхъ части или, какъ ихъ называютъ, cin soués. Раздѣлъ этотъ происходитъ обыкновенно при весьма торжественной обстановкѣ. Въ сентябрѣ алькальдъ (меръ) общины созываетъ чрезвычайное собраніе сельскаго схода, въ которомъ принимаютъ участіе члены общиннаго совѣта, всѣ asociados, т. е. соучастники въ общемъ владѣніи, и всѣ vecinos, сосѣди, члены общины. Собраніе открывается торжественною рѣчью алькальда, въ которой краснорѣчиво и подробно объясняется сходу важность дѣла, предстоящаго къ разрѣшенію схода, а именно: передѣла пастбищъ, лѣсовъ и другихъ общинныхъ угодій. Затѣмъ алькальдъ прочитываетъ статьи закона (§ 75 муницип. закона 1877 года), указываетъ на обычаи, существующіе съ незапамятныхъ временъ въ общинѣ, и приглашаетъ собраніе обсудить вопросъ и затѣмъ избрать комиссію изъ трехъ vecinos для произведенія правильнаго раздѣла земли. Послѣ преній и избранія комиссіи, избранные делегаты приводятся въ присутствіи алькальда и собранія
1 Bladé, études géographiques sur la vallée d’Andorre. París, 1875, cтp. 41.
къ присягѣ. Они даютъ клятву свято и честно исполнить возложенную на нихъ обязанность. Когда работа комиссіи кончена, когда ею произведенъ раздѣлъ общинной земли на столько частей, сколько имѣется членовъ общины, на сходѣ, собравшемся на общинной площади, выслушивается докладъ комиссіи и затѣмъ начинается бросаніе жребія (Sorteo). Процедура передѣла по жребію та же, какъ и въ нашихъ общинахъ. Въ разсматриваемой общинѣ передѣлъ происходитъ ежегодно, въ сентябрѣ. Въ другихъ общинахъ—однажды въ три или четыре года, но повсюду каждый, получившій жеребьевой участокъ (lote), облагается въ пользу общины (какъ и въ малорусской общинѣ) платежемъ въ размѣрѣ одной песеты (=1 франку) ежегодно. Большая часть получаемой суммы идетъ на общинныя надобности и покрытіе налоговъ, а часть удерживается для крайне оригинальнаго употребленія. Не во всѣхъ общинахъ оказывается достаточное количество земли для передѣла между всѣми членами общины; съ другой стороны, въ общинѣ имѣются и поденщики, батраки, не имѣющіе скота. Въ случаѣ неполученія кѣмъ либо изъ такихъ лицъ, членовъ общины, надѣла, община замѣняетъ его надѣлъ соотвѣтственной суммой изъ указанной части сбора за надѣлы. Такъ, въ Pardinas со ста съ небольшимъ libras de herba получается сумма, одна часть которой въ размѣрѣ 442 pasetas отчисляется въ общинный капиталъ, а другая въ 85 песетъ обращается на вспомоществованіе неполучившимъ надѣла бѣднякамъ.
Въ сѣверо-восточной части Испаніи большинство общинъ владѣетъ или пользуется своею особою общинною собственностью, отмежеванною отъ земель другихъ общинъ. Но въ пиринейскихъ долинахъ сохранились еще и иныя формы пользованія. Тамъ, гдѣ, какъ въ долинахъ Андорра, Аранъ и др., сохранилось общинное управленіе цѣлой группы общинъ, входящихъ въ составъ долины, какъ волости, марки—рядомъ съ общинными землями, приписанными къ каждой отдѣльной общинѣ, существуютъ и такія общинныя земли, которыми пользуются всѣ эти группы общинъ сообща. Такъ въ долинѣ Андорра, гдѣ, какъ повсюду, члены общинъ имѣютъ право пользоваться въ общинныхъ угодьяхъ и для пастьбы скота, и для рубки лѣса, и для сбора сухого дерева, и для выдѣлки угля и т. д., вся общинная земля подѣлена между шестью приходами, изъ которыхъ состоитъ долина. Каждый приходъ надѣленъ своею общинною землею, но одну часть ея оставляетъ въ общемъ пользованіи всѣхъ приписанныхъ къ нему общинъ, а другую дѣлитъ на участки, которые поступаютъ въ исключительное пользованіе каждой отдѣльной общины. Въ приходѣ с. Андорры имѣется два такихъ cuarts, въ приходѣ San Julia—4, въ приходѣ Masjana—6, въ Ordino—5, въ Canitto—8, и только приходъ Encamp сохранилъ всѣ свои пастбища и лѣса въ нераздѣльномъ пользованіи 1.
Только-что приведенные факты ясно указываютъ па существованіе въ Испаніи еще одной формы общиннаго владѣнія, именно той, при которой пользованіе общинными землями составляетъ принадлежность и право не одной только общины, а цѣлой ихъ группы. Эго—одна изъ раннихъ формъ общины, марковая или волостная община. Несмотря на рядъ тѣхъ измѣненій, а часто и неблагопріятныхъ вліяній, какимъ подвергалось общинное землевладѣніе въ Испаніи, въ ней, тѣмъ не менѣе, успѣла еще и въ наше время уцѣлѣть и эта архаическая форма землевладѣнія. Какъ ни часты были раздѣлы общинныхъ земель между отдѣльными общинами, сообразно и пропорціонально количеству vecinos, сосѣдей, въ каждой, однако, мы встрѣчаемъ еще кое-гдѣ остатки этой волостной общины, даже въ центральной Испаніи. О ней знаетъ и говоритъ закопъ, называя ее manconuinidad. Не такъ давно, 14-го февраля 1876 года, было рѣшено одно дѣло, касающееся волостной общины, находящейся къ сѣверу отъ Мадрида и состоящей изъ деревень: Мансанареса, Кольменаръ Віэхо и др. Съ незапамятныхъ временъ въ общемъ нераздѣльномъ владѣніи всѣхъ этихъ общинъ находятся земли, преимущественно пастбищныя, и въ нихъ установилось взаимное право пасти скотъ безразлично на всей территоріи, занятой ими, и на земляхъ каждой изъ общинъ. Въ 1865 году, на общемъ сходѣ всѣхъ жителей волостной общины было постановлено большинствомъ голосовъ сохранить и па будущее время общность владѣнія и пользованія общинною землею. Лишь одна община протестовала противъ рѣшенія и потребовала выдѣла, почему и была исключена изъ общаго пользованія. Въ 1866 году, губернаторъ кассировалъ постановленіе схода и предписалъ допустить вновь исключенную общину къ участію въ пользованіи, обязавши послѣднюю открыть и свою территорію для скота другихъ общинъ. Созванъ былъ новый сходъ, но споръ не былъ улаженъ, и община обратилась къ суду. Судъ рѣшилъ дѣло въ пользу большинства, но съ сохраненіемъ и за исключенною общиною права пользованія, и утвердилъ волостную общину 2.
Чѣмъ ближе мы подходимъ къ Пиринеямъ, тѣмъ чаще попадается указанный строй общины. Такъ въ провинціи Атава, какъ
1 Bladé, 92—99.
то видно изъ одного судебнаго дѣла 1, съ незапамятныхъ временъ существуетъ волостная община, состоящая изъ семи деревень (Sesmo de Adrado, Sotillo, Fresnedillo и т. д). Всѣ онѣ образуютъ el asociado (сообщество) и пользуются безраздѣльно общими пастбищами и лѣсами. II это не единственная существующая здѣсь волостная община 2. Но нигдѣ эта форма общиннаго владѣнія не сохранялась такъ долго и въ такой сильной степени, какъ въ Наваррѣ, о которой Манье и Флокесъ совершенно справедливо замѣчаютъ, что въ ней общинныя земли имѣютъ гораздо большіе размѣры, чѣмъ въ остальной Испаніи. Въ сѣверной части Наварры, въ Пиринеяхъ, всѣ горы и лѣса составляютъ общинную собственность и предметъ общиннаго пользованія. Здѣсь нѣтъ почти поденщиковъ (jornaleros) среди населенія горныхъ долинъ. Поденщики попадаются лишь въ средней полосѣ и особенно въ южной, Ribera, гдѣ и встрѣчается поденщикъ въ собственномъ смыслѣ этого слова. Населеніе горныхъ долинъ сравнительно незначительно. Поселенія, заключающія въ себѣ болѣе 8—10 избъ, крайне рѣдки 3. Но всѣ эти поселенія соединены въ группы, въ волости, носящія названіе Valles 4. Каждая группа владѣетъ общинными землями: горными пастбищами, лѣсами, лугами, которыми всѣ пользуются сообща. Даже на югѣ, въ Ribera, существуютъ тѣ же порядки. Громадная группа, состоящая изъ городовъ, какъ Тудела, и цѣлаго ряда деревень, образуетъ настоящую волость-общину или марку. Мало того. Въ общемъ пользованіи всѣхъ общинъ и жителей Наварры находится обширное пространство земли, такъ называемая королевская Bardena, имѣющая въ длину 47, а въ ширину 18½ километровъ. Большая часть этой мѣстности—предметъ общиннаго владѣнія, утвержденнаго цѣлымъ рядомъ актовъ, договоровъ и хартій, и окончательпо признанная за общинами, какъ пользователями, трактатомъ 16-го августа 1841 года. Пользованіе ею производится на основаніи какъ обычнаго права (fueros), такъ и спеціальныхъ правилъ, издаваемыхъ разъ въ три года провинціальною депутаціей и одобряемыхъ народомъ, junta general. Пастбище составляетъ важнѣйшую и наибольшую часть земли, отданной въ пользованіе. Сюда обыкновенно сгоняютъ скотъ со всѣхъ наваррскихъ
1 Ib., append. 1883 г., 430—431. 2 Укажу на такую же волостную общину въ долинахъ, гдѣ находятся деревни Asparenna, San Millan, Salvaterra. Большія горы находятся здѣсь въ общемъ пользованіи, меньшія отданы отдѣльнымъ общинамъ. Mane у Floquez, el Oasis, II, 424 и сл. 3 Ib., III, 29 и сл. 4 Caballero, fomento, 34.
долинъ, и пастьба происходитъ сообща, безъ передѣловъ 1. Только съ 31-го мая по 29-е сентября входъ въ пастбище воспрещенъ, съ цѣлью дать возможность вырости травѣ. Остальное время пастьба производится свободно, но подъ наблюденіемъ спеціально избранныхъ лицъ. Рядомъ съ пастбищемъ право пользованія распространяется и на другія угодья. Общинники пользуются правомъ рубить лѣсъ для топлива и построекъ; могутъ распахивать и обсѣменять земли въ такомъ размѣрѣ, какой необходимъ для ихъ потребностей и указанъ обычаемъ, но подъ однимъ условіемъ—не оставлять распаханную землю впустѣ. Кто въ теченіи трехъ лѣтъ не обработывалъ ея, теряетъ право пользованія ею, и она можетъ быть занята другимъ 2. Кромѣ того, на основаніи постановленій наваррскаго обычнаго права, установленъ размѣръ пользованія сообразно съ общественнымъ положеніемъ лица. Дворянинъ имѣетъ право рубить вдвое больше дерева или распахать вдвое большій участокъ земли, чѣмъ простой крестьянинъ 3. Съ тѣми же формами пользованія мы встрѣчаемся и въ отдѣльныхъ волостныхъ общинахъ, на ея общинныхъ земляхъ, какъ пастбищныхъ, такъ лѣсныхъ и пахатныхъ. Посюду относительно, напримѣръ, пахати существуетъ право захвата, presenes, и подъ тѣмъ же условіемъ обработки. Но въ сѣверныхъ долинахъ, гдѣ право собственности на общинныя земли сохранилось и послѣ изданія закона о дезамортизаціи, въ силу прочности родового строя, presenes составляютъ наслѣдственное владѣніе семьи, совершенно такъ же, какъ и въ Андоррѣ, Рибесъ и др. долинахъ. Въ средней и южной части Наварры большая часть общинныхъ земель была объявлена государственною собственностью на основаніи закона о дезамортизаціи, и общины удержали лишь право пользованія на этихъ земляхъ на такихъ же основаніяхъ, какъ и въ Bardena, т. е. уплачивая въ казну опредѣленную сумму.
Отмѣтимъ въ заключеніе, для болѣе полной характеристики порядковъ общиннаго землевладѣнія въ современной Испаніи, способы пользованія общинными землями въ области Гвипускоа, гдѣ сохранилось общинное владѣніе, хотя и въ значительно меньшихъ размѣрахъ, чѣмъ въ началѣ XIX вѣка, благодаря закону о дезамортизаціи. Здѣсь, какъ и въ Наваррѣ, пользованіе опредѣляется постановленіями обычнаго права, которое проли-
1 По даннымъ 1854 года видно, что ежегодно посылали на пастьбу 163,400 головъ овецъ и 1,760 воровъ. Mane у Floquez, III. 46. 2 Janguas, dictionario de antigüedades del reino de Navarra, I, 52. 3 Cardenas, ensago solre lo historia de la popiedad territorial en España, I, 407.
ваетъ нѣкоторый свѣтъ на характеръ пользованія пахатью вообще. Право расчистки и распашки земли предоставлено здѣсь каждому общиннику, но всякій разъ по спеціальному разрѣшенію общины и съ обязательствомъ садить ежегодно по шести деревьевъ за каждую фанечу земли (пространство, на которомъ высѣвается 4 четверика) 1.
Приведенныхъ данныхъ, я думаю, вполнѣ достаточно, чтобы убѣдиться какъ въ степени распространенности въ Испаніи порядковъ общиннаго землевладѣнія, такъ и въ самомъ фактѣ существованія его тамъ. Но вопросъ заключается въ томъ: какъ и какимъ образомъ было организовано оно въ прежнее время, существовало ли и раньше, чему обязано своимъ возникновеніемъ? Разрѣшеніе этихъ вопросовъ дастъ намъ возможность съ большею подробностью, чѣмъ это сдѣлано, выяснить порядки общиннаго владѣнія, существующіе и теперь въ Пиринеяхъ, и прослѣдить въ тоже время за измѣненіями его и его судьбою и въ южной Франціи. Въ заключеніе я постараюсь изслѣдовать причины, приведшія во Франціи къ полному исчезновенію общиннаго землевладѣнія и давшія ему возможность удержаться въ Испаніи, хотя политика правительства, начиная съ 1873 года, мало-по-малу и здѣсь грозитъ подорвать его силу и значеніе.
Обращаюсь прежде всего къ исторіи общины въ Пиринеяхъ.
(Окончаніе будетъ).
И. Лучицкій.
1 Fueros de Guipúzcoa, Madrid. 1866 г, стр. 196, tit. ХХѴШ, cap. IV.
Источник: Поземельная община в Пиренеях. Отечественные записки. 1883. № 9
«Народъ», «народная правда», «святыня народной жизни», «хоровое начало» — вотъ тѣ слова и мысли, которыя невольно возникаютъ въ воображеніи при воспоминаніи о Юрьевѣ. Трудно представить себѣ такой моментъ въ жизни покойнаго, когда бы умъ его не былъ озабоченъ раскрытіемъ нравственнаго и общественнаго міросозерцанія народа. Вопросы современности, какъ и вопросы исторіи, интересовали его настолько, насколько въ нихъ сказывается или сказывалась мысль и воля народа; литературное и художественное творчество — насколько въ немъ отражается геній народа. И изъ драматическихъ произведеній Юрьевъ дорожилъ болѣе всего тѣми, въ которыхъ раскрывается, какъ онъ выражался, народная правда. Отсюда его пристрастіе къ «Коріолану» Шекспира, его влеченіе къ тѣмъ драмамъ Лопе де Веги, въ которыхъ поэтъ проникаетъ въ сокровеннѣйшій смыслъ народной жизни, давая образъ и форму ея подчасъ смутнымъ (до безформенности) теченіямъ. Осуществленіе такой задачи, справедливо думалъ Юрьевъ, по плечу только генію, такъ какъ одинъ геній въ состояніи не только внѣшнимъ образомъ обнять все разнообразіе духовныхъ проявленій народа, но и сдѣлать ихъ на время собственнымъ своимъ достояніемъ, думая и чувствуя заодно съ народомъ. Ни въ одной изъ своихъ пьесъ Лопе,— это, по выраженію Сервантеса, диво природы (monstruo de la naturaleza).— Не подошелъ въ такой степени подъ выставляемый Юрьевымъ идеалъ художника и поэта, какъ въ «Овечьемъ Источникѣ». Пьеса эта, по всей вѣроятности, надолго останется въ памяти москвичей, благодаря постановкѣ ея на сценѣ Малаго театра въ прекрасномъ переводѣ Юрьева. Всякій, кто имѣлъ случай видѣть эту пьесу на сценѣ Малаго театра, согласится, что весь интересъ зрителя сосредоточивается на народѣ, который изъ скромной роли хора, какую онъ исполнялъ въ древней трагедіи, въ твореніи Лопе переходитъ въ роль главнаго двигателя всей драмы. Отдѣльныя дѣйствующія лица только воспроизводятъ съ большей или меньшей рѣзкостью тѣ общія черты, изъ которыхъ, въ глазахъ Лопе, слагается народный характеръ Кастильцевъ. Душевная чистота и гордость, съ такой обаятельною силою выступающія изъ ревниво охраняющей свою честь Лауренсіи, способность жертвовать собою для ближнихъ и стоять непоколебимо за общее дѣло, поражающая насъ въ Менго, необузданная ярость въ преслѣдованіи неправды и насилія у молодого крестьянина Фрондозо, величавая мудрость и настойчивость въ проведеніи сообща выработаннаго плана въ главномъ руководителѣ возстанія Эстеванѣ — что это, какъ не общія свойства народной души, воспитанной въ духѣ солидарности и уваженія къ человѣческой личности, благодаря вѣковой практикѣ свободныхъ учрежденій, закаленной въ столь же вѣковой борьбѣ съ произволомъ и тираніей? Въ драмѣ Лопе отдѣльные типы — народнаго вождя, импровизатора-поэта, новаго Брута и новой Лукреціи только оттѣняютъ отдѣльныя черты общаго и главнаго типа, которымъ является весь народъ. Историческій моментъ, къ которому прилаживается составляющая сюжетъ пьесы личная драма оскорбленныхъ въ своей чести жениха и невѣсты, избранъ Лопе какъ нельзя болѣе удачно. Ни въ одну эпоху своей жизни испанскій народъ не былъ призванъ въ такой степени къ самодѣятельности, какъ въ періодъ междуцарствія. Такимъ именно періодомъ является смутное время, наступившее въ послѣдней четверти XV вѣка, съ кончиною кастильскаго короля Генриха IV. Ею положено было начало длившейся нѣсколько мѣсяцевъ борьбѣ за престолонаслѣдіе. Едва разнеслось извѣстіе о смерти короля, какъ началась междоусобица. Соперницами явились незаконная дочь королевы — Хуана, и сестра покойнаго короля — Изабелла. Мало того, что Кастилія — весь Иберійскій полуостровъ раздѣлился на два враждебныхъ лагеря, такъ какъ союзникомъ одной изъ спорящихъ сторонъ — Хуаны — сдѣлался ея дядя по матери, Португальскій король, а другой — Изабеллы — ея молодой супругъ, король Аррагоніи, Каталоніи, Валенсіи и Маіорки — Фердинандъ. Для пьесы, въ которой народъ является въ роли главнаго дѣйствующаго лица, трудно выбрать болѣе широкія и свободныя рамки, чѣмъ тѣ, какія представляетъ собою конецъ среднихъ вѣковъ — эпоха перехода отъ Феодальной монархіи къ опирающемуся на демосъ абсолютизму. Всѣ государства запада безъ различія монархій и республикъ одинаково, хотя и разновременно, совершили этотъ переходъ. Раньше другихъ итальянскія муниципіи, въ которыхъ народная по источнику «тиранія» водворяется уже со второй половины XIV столѣтія, за ними Франція, Англія и Германскія государства. Что для первой было сдѣлано Людовикомъ XI, то самое вѣкомъ позже сдѣлано было въ Англіи Генрихомъ VIII и Елизаветой, а въ Германіи мелкими князьями и правителями, власть которыхъ усилена была реформаціей, обезземелившей большинство духовной знати и лишившей ее той опоры, какую въ теченіе столькихъ столѣтій она находила во главѣ христіанства — папѣ. Въ Испаніи окончательное торжество абсолютизма наступаетъ со временъ Карла V, вслѣдъ за пораженіемъ возстанія, организованнаго дворянствомъ и городами Валенсіи и Кастиліи, но уже въ концѣ XV вѣка побѣда королей надъ земельной аристократіей и городской олигархіей является обезпеченной, въ виду того, что сельскій людъ открыто становится на ихъ сторону. Эта рѣшающая роль народа въ упроченіи новыхъ порядковъ политической жизни указывала Лопе на конецъ XV вѣка, какъ на ту среду, въ которой всего удобнѣе можетъ развернуться дѣйствіе его по истинѣ народной драмы. Стремленіе свѣтской и духовной знати перейти изъ роли патроновъ и заступниковъ крестьянскаго люда (энкомендеровъ) въ роль почти неограниченныхъ въ своей власти феодальныхъ сеньеровъ, по образцу аррагонскихъ, нежеланіе народа подчиниться этимъ новымъ по времени притязаніямъ и готовность королей пойти заодно съ народомъ, освободить его отъ власти мелкихъ тирановъ и перенести на самихъ себя обязанности, нѣкогда осуществляемыя энкомендерами,— все это факты, хорошо засвидѣтельствованные памятниками XV вѣка и какъ нельзя лучше понятые и переданные Лопе. Вотъ что говорятъ о времени, къ которому относится дѣйствіе драмы «Овечій источникъ», кастильскія хроники и вотъ какое изображеніе даетъ ему испанскій Шекспиръ. Хроники:… «Грабежи и насилія сдѣлались на столько частымъ явленіемъ, что искусный обманъ и измѣна открыто ставились въ заслугу; многіе рыцари и оруженосцы, пользуясь внутренней безурядицей, воздвигали крѣпостцы въ различныхъ концахъ государства, съ цѣлью болѣе обезпеченно производить свои вымогательства. Военные ордена Сантьяго, Калатравы и Алкантары (нерѣдко съ двумя или тремя магистрами въ каждомъ), пріораты Госпиталійцевъ, всякаго рода энкомендеры, только и занимались, что, вынуждая съ жителей поборы, безчинствовали и опустошали землю. Королевство еще недавно столь цвѣтущее, обильное продуктами всякаго рода, впало въ крайнюю нужду и бѣдность, благодаря не одной только выдѣлкѣ низкопробной монеты, но и по причинѣ повсемѣстнаго истребленія чужой собственности.» Дополняя эту характеристику матеріальнаго упадка Кастиліи въ послѣдней четверти XV столѣтія фактами, освѣщающими ея нравственное вырожденіе, извѣстный испанскій историкъ Ла-Фуенте прибавляетъ отъ себя слѣдующее: «Не менѣе печальную картину представляла въ это время Кастилія со стороны общественной нравственности. Пороки съ быстротою ручья разливаются по всѣмъ слоямъ населенія, когда источникъ ихъ лежитъ вверху. Генрихъ IV, совершенно истощенный излишествами, разводится съ неповинной передъ нимъ женой. Новое супружество не создаетъ удержа для его страстей и общественная молва по-прежнему занята разсказами объ его волокитствѣ. Король не отступаетъ передъ страхомъ открытаго скандала и возводитъ свою любовницу, донну Гвіомаръ, въ званіе аббатиссы, поручая ей реформировать нравы ввѣреннаго ея попеченію женскаго монастыря. Королева Хуана, въ свою очередь, не представляетъ образца семейной добродѣтели. Всему міру извѣстна ея связь съ дономъ Бальтранъ де Куева, быстро поднятымъ до высшихъ почестей въ государствѣ. Одинъ король ничего не видитъ или притворяется, что не видитъ. Безнравственность верховныхъ правителей государства раздѣляетъ и окружающая ихъ престолъ знать. Архіепископъ Севильскій — Алонсо де Фонсека,— открыто ухаживаетъ за придворными фрейлинами, поднося имъ блюда, покрытыя золотыми кольцами, а архіепископъ Сантьяго,— донъ-Родриго де Луна — пытается соблазнить принимающую у него посвященіе монахиню, за что вознегодовавшая толпа сбрасываетъ его съ епископскаго кресла. Кастильская знать живетъ въ полномъ разгулѣ, распространяя заразу безнравственности въ среднихъ и даже низшихъ классахъ общества {Lafuente. Historia general de Espana, Madrid. 1861, ч. І, кн. III (т. V, стр. 24 и 25).}.» Стоитъ сравнить эти данныя съ отдѣльными сценами «Овечьяго Источника», чтобы увидѣть съ какой поразительной вѣрностью драма Лопе рисуетъ намъ это смутное время испанской жизни. Вотъ какими напримѣръ чертами описываетъ королевскій судья (регидоръ) порядокъ управленія командоромъ Калатравы подчиненнымъ ордену селеніемъ Фуенте.
Его, къ несчастью, мѣстечко это. Тамъ дерзостью своей и своевольемъ, Которыхъ словомъ описать нельзя, До страшнаго отчаянья довелъ Онъ всѣхъ ему подвластныхъ. (Дѣйствіе І, Явленіе 9-е).
Въ то время, какъ народъ устами выборнаго старшины (алькальда) высказываетъ свой исконный взглядъ на энкомендеровъ, какъ на покровителей народа и охранителей его мира, говоря:
Командоръ спѣшитъ оправдать отзывъ одного изъ своихъ подвластныхъ:
Распутника и варвара такого Кажись еще на свѣтѣ не бывало. (Явленіе 3, Дѣйствіе II).
Цѣлый мѣсяцъ гоняется онъ за молодой крестьянкой, въ сообществѣ своихъ ближайшихъ слугъ и помощниковъ; манитъ ее
И ожерельемъ золотымъ на шею, И въ волосы булавками большими, И платьями…. (Явленіе 3, Дѣйствіе I).
Когда эти средства оказываются недостаточными, слуга командора начинаетъ наговаривать молодой дѣвушкѣ
страховъ такихъ,
Что просто ужасъ взялъ ее.
Съ возмутительною наглостью выражаетъ командоръ понравившейся ему крестьянкѣ свое рѣшеніе овладѣть ею силой:
Не допуститъ этотъ лѣсъ, Чтобъ надо мною насмѣялась ты, Не дастъ онъ тѣшиться тебѣ одной И гордо голову держать передо всѣми… Да что-жъ? Не отдалась ли мнѣ Себастіана? Жена Редондо Педро, пламенѣя Заразъ любовью къ мужу и ко мнѣ? Еще жена Мартина Пацо? -- эта, Какъ вышла замужъ, такъ моею стала. Двухъ дней съ супругомъ милымъ не жила. (Послѣднее явленіе I дѣйствія).
Дерзость командора и презрѣніе его къ подвластнымъ доходятъ до того, что онъ рѣшается публично пожаловаться отцу Лауренсіи, что она огорчаетъ его «своимъ упорствомъ», причемъ ставитъ ему на видъ, что жены даже важнѣйшихъ лицъ селенія принуждены были подчиниться его любовнымъ требованіямъ:
Что тамъ ни говорите -- прибавляетъ онъ --
Честь большая для вашихъ женъ, что я ласкаю ихъ.
(Дѣйствіе II-ое, Явленіе 2-е).
Послушные его волѣ солдаты ордена среди бѣла дня нападаютъ на жителей,
У мирныхъ пахарей -- у жениховъ Невѣстъ, а у отцовъ почтенныхъ, честныхъ Ихъ дочерей -- безчестно похищаютъ. (Дѣйствіе II, Явленіе 10-е).
а если кому вздумается оказывать имъ сопротивленіе, хотя бы одними просьбами и мольбами, то командоръ и его слуги привязываютъ его къ дереву или бьютъ посохомъ по головѣ, кто бы онъ ни былъ, «хотя бы самъ алькальдъ». Мы воздержимся отъ дальнѣйшихъ выписокъ: и сдѣланныхъ нами достаточно для того, чтобы показать, какъ близко къ хроникамъ стоитъ дѣлаемое Лопе описаніе нравовъ и порядка поведенія высшихъ классовъ кастильскаго общества. Вообще описанія Лопе поразительно вѣрны, они передаютъ, какъ нельзя нагляднѣе и рѣзче, общественныя и нравственныя неурядицы, порожденныя въ Испаніи XV столѣтія ея вырождающеюся аристократіей. Не менѣе близко къ дѣйствительности рисуетъ Лопе обычный ходъ народнаго мятежа — этого естественнаго исхода всякаго долго продолжавшагося соціальнаго угнетенія. Неподражаемыми красками изображены имъ медленность и нерѣшительность первыхъ шаговъ возстанія, готовность мятежниковъ избрать всякій другой путь къ тому, чтобы обезопасить себя отъ неправды, хотя бы этимъ путемъ могло быть даже поголовное выселеніе,— вліяніе, какое въ рѣшительную минуту можетъ оказать на выборъ толпы всякая новая обида со стороны ея вѣкового угнетателя,— внезапно овладѣвающая народомъ ярость и жажду крови, безпощадность и жестокость, съ которой совершается его месть,— тишина и спокойствіе, наступающія вслѣдъ за удовлетвореніемъ этой мести, неумѣнье народа воспользоваться побѣдой, готовность его идти въ новую кабалу, лишь бы поскорѣй вступить на путь законности и подчиненія властямъ. У Лопе нѣтъ и тѣни того скрытаго презрѣнія къ возставшимъ крестьянамъ, которое такъ непріятно поражаетъ насъ у Шекспира въ тѣхъ сценахъ, въ которыхъ изображено возстаніе Джэка Кэда. Кто знакомъ съ содержаніемъ 4-го акта второй части «Генриха ѴІ», тому хорошо извѣстно,ткакъ англійскій драматургъ въ полномъ противорѣчіи съ исторіей пытается выставить народнаго революціонера въ смѣшномъ и гнусномъ видѣ, заставляетъ его казнить людей за знаніе французскаго и латинскаго языка, открытіе школъ грамотности и постройку бумажныхъ фабрикъ. Потому что для Шекспира народный бунтъ равнозначителенъ съ торжествомъ полнаго разгула. Предводителю возстанія, какимъ онъ его изображаетъ, недостаточно одной общности имуществъ, онъ открыто высказываетъ еще желаніе, чтобы впредь ни одна дѣвушка не была выдаваема въ замужество, не разсчитавшись съ нимъ предварительно своей дѣвственностью, и грозится издать приказъ, въ силу котораго жены его подданныхъ получили бы такую же свободу располагать собою, какъ «этого можетъ пожелать сердце или передать языкъ». Несравненно объективнѣе относится къ народному бунту Лопе; вотъ въ какихъ чертахъ описываетъ онъ самый ходъ возстанія: народъ собрался на сходку; пользующійся его довѣріемъ алькальдъ, у котораго командоръ только что отнялъ силою дочь, держитъ рѣчь къ собравшимся, ставитъ имъ на видъ всѣ оскорбленія, какія командоръ нанесъ чести своихъ подданныхъ и, не зная еще самъ на что рѣшиться, призываетъ народъ дѣйствовать заодно и дружно:
Оставьте ссоры всѣ, сомкнитесь дружно, Не бойтеся теперь ужъ ничего! Вѣдь если честь погибла безъ возврата! Чего-жъ страшиться намъ? Какой бѣды?
Крестьянинъ Хуанъ Рыжій, соглашаясь съ алькальдомъ, спѣшитъ указать и выходъ изъ невыносимаго положенія, въ какое жители Фуенте поставлены насиліемъ и разгуломъ энкомендера. Этотъ путь вполнѣ законенъ. Хуанъ совѣтуетъ прибѣгнуть къ заступничеству верховныхъ повелителей страны — королей Фердинанда и Изабеллы, власть которыхъ, замѣчаетъ онъ, уже признана во всей Кастиліи:
Пошлемъ мы нашихъ регидоровъ къ нимъ, Падемъ въ слезахъ къ ихъ царственнымъ стопамъ, И будемъ о защитѣ ихъ молить.
Но это предложеніе оказывается неосуществимымъ. Противъ него справедливо возражаютъ:
У короля Фердинанда на рукахъ Не мало и другихъ враговъ упорныхъ… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Средь столькихъ войнъ и при такихъ заботахъ Ему до насъ-ли?
Если такъ, то какое же другое средство положитъ конецъ угнетенію, кромѣ личной расправы съ угнетателемъ? Но этого средства народъ желаетъ избѣжать всячески. Онъ помнитъ, что въ теченіе столѣтій города и села Кастиліи ставили изъ своей среды милицію и заключали братскіе союзы (hermandades) не для нарушенія, а для сохраненія мира. Онъ не хочетъ забыть того,
Что ему велитъ крестьянства долгъ прямой: Онъ жизнью дорожить повелѣваетъ (Послѣднее явленіе I дѣйствія).
Но если вѣками сложившійся обычай запрещаетъ народу всякое нарушеніе мира,тототъ же обычай признаетъ за нимъ право цѣлымъ обществомъ сняться съ земель угнетающаго его сеньера и уйти, куда глаза глядятъ. Подчиненное феодальнымъ собственникамъ и энкомендерамъ населеніе издревле пользовалось въ Кастиліи тѣмъ правомъ свободнаго отхода {Въ составленныхъ на латинскомъ языкѣ постановленіяхъ кортесовъ въ Леонѣ 1020 года мы читаемъ: si aliquie habitans in mandatione (тоже самое, что синьорія или феодъ) habitare noluerit, vaddat liber ubi voluerit cum cavallo et atondo (движимость) suo, dimissa intégra haereditate et bonorum suorum medietate (Munoz у Romero. Colleccion de fueros m anicipales у cartas pueblas, T. I, страница 77, 136).}, которымъ въ теченіе всѣхъ среднихъ вѣковъ пользовались какъ русское крестьянство, такъ и русское служилое сословіе. Въ XIV вѣкѣ это право открыто признано было за нимъ закономъ (ордонансъ, изданный кортесами въ Алькалѣ въ 1348 г.) и крестьянинъ, уходя съ земли, надѣленъ былъ правомъ унести съ собою всю накопленную имъ движимость {Ensayo sobre la jhistoria de la propiedad territorial en Espana por D. Francisco de Cordenal, T. II, страница 263.}. Это право имѣетъ въ виду также выборный народомъ судья (регидоръ), предлагая сходкѣ
Покинуть землю, И съ семьями бѣжать скорѣе какъ можно отсюда.
Но въ концѣ XV вѣка переходъ крестьянъ съ мѣста на мѣсто на дѣлѣ сдѣлался неосуществимымъ за недостаткомъ свободныхъ къ занятію пространствъ. Вѣками ранѣе, въ эпоху, когда выходцы изъ Астуріи и Галисіи шагъ за шагомъ отвоевывали у Мавровъ земли своихъ отцовъ, недостатокъ чувствовался не столько въ способной къ обработкѣ почвѣ, сколько въ лицахъ, готовыхъ защищать ее отъ враговъ и воздѣлывать ее своимъ трудомъ. Тогда немудрено было ушедшему отъ сеньера крестьянину найти нужную ему землю, ему стоило только войти въ составъ того свободнаго товарищескаго сообщества, той своего рода казацкой вольницы, которая подъ именемъ «бегетріи» (behetria), построивъ крѣпость въ отвоеванномъ у невѣрныхъ округѣ и избравъ изъ своей среды свободно смѣняемаго начальника {Члены бегетріи вправѣ мѣнять сеньера семь разъ на день, т.-е. всякій разъ, когда имъ вздумается, говоритъ одинъ средневѣковый писатель Испаніи Лопесъ де Айала (Cronica del rey Don Pedro, ano 2, cop. XII).}, распредѣляла затѣмъ между собою всю занятую территорію, обращая однѣ земли въ частную, а другія въ общинную собственность. Кто не хотѣлъ войти въ составъ такихъ обществъ «повольниковъ», могъ добыть себѣ землю еще и другимъ путемъ. Ничто не мѣшало ему приписаться къ числу тѣхъ первыхъ поселенцевъ (poblatores), которыхъ свѣтская и духовная аристократія приманивала на свои сеньеріи и энкоміенды широтою предоставляемыхъ имъ правъ и преимуществъ или такъ называемыхъ «foros» {Эти «foros» каждый разъ получали письменную запись въ тѣхъ договорныхъ грамотахъ, какія Испаніи X, XI и послѣдующихъ столѣтій извѣстны подъ именемъ «Cartas de Poblacion» или «Cartas Pueblas».}. Но времена эти прошли давно: земли Испаніи были всѣ розданы, бегетріи (вольные союзы) перестали существовать, или выродились въ феодальныя владѣнія, а отъ вольныхъ грамотъ, выдаваемыхъ сеньерами тому, кто селился на ихъ территоріи и принималъ по отношенію къ нимъ обязанность вассала, объ этихъ cartas pueblas, которыми такъ богата средневѣковая исторія Испаніи, сохранилась одна только память. Удивительно-ли послѣ этого, если народъ Фуенте не принимаетъ даннаго ему судьею совѣта, если онъ отказывается покинуть свои пепелища, не разсчитывая найти новыя! Вотъ тутъ-то впервые является въ народѣ мысль о необходимости личной расправы. Онъ видитъ невозможность поголовнаго бѣгства, вспоминаетъ также всѣ нанесенныя ему обиды и терпѣть онъ долѣе не въ силахъ. Развѣ еще недавно не надругались надъ честью его выборнаго старшины, человѣка, который правитъ одной силою своего слова?
Дочь вырвали изъ рукъ его нахально И жезлъ алькальда нагло обломали Объ голову его сѣдую.
Но что же дѣлать? «Если не бѣжать, говоритъ толпѣ судья, такъ умереть иль перебить злодѣевъ». Такъ устанавливается въ народѣ мысль о необходимости возстанія. Но и тутъ еще является сомнѣніе. Вѣковая лойяльность, понятіе о святости присяги, которою вассалъ связанъ съ сюзереномъ, даютъ себя знать въ послѣдній разъ, и изъ устъ пахаря Варрильдо невольно вырывается: «какъ, на господина руку подымать?» Чтобы сломать это возраженіе, народному старшинѣ приходится указать, что самъ командоръ своимъ поведеніемъ нарушилъ силу того молчаливаго договора, который существовалъ между нимъ и его подвластными, что въ такихъ условіяхъ у народа не остается инаго повелителя, кромѣ верховнаго сюзерена-короля. Не довольствуясь этими мотивами, источникъ которыхъ лежитъ въ вѣрномъ пониманіи того договорнаго характера, какой феодальное право придавало отношеніямъ нисшихъ классовъ къ высшимъ, старшина пытается оправдать неминуемое въ его глазахъ возстаніе еще тѣмъ, что оно можетъ получить и высшую санкцію со стороны самого божества. Оно не потерпитъ долѣе надругательства надъ человѣческою честью, попранія самыхъ священныхъ правъ личности. Оно покараетъ виновныхъ, давъ народу побѣду надъ ними.
А ежели Господь поможетъ намъ Въ правдивомъ нашемъ дѣлѣ, . . . . .Чего же Опасаться намъ?
Кажется, все сказано, что только можно было сказать въ предотвращеніе возстанія. Но вотъ въ послѣднюю минуту является еще одно соображеніе. Положеніе крестьянъ вассаловъ (vassalos solariegos) крайне тяжело. Но ихъ личность все же охранена обычаемъ, командоръ не можетъ расправляться съ ними безъ суда. Иное дѣло съ крѣпостными, которыхъ интересы тождественны съ интересами вассаловъ, которые поэтому неминуемо примкнутъ къ ихъ мятежу, такъ какъ они терпятъ столько же, если не болѣе ихъ, и поэтому столько же, если не болѣе, ненавидятъ командора. Но что станется съ ними въ случаѣ пораженія? «Они всего бояться вправѣ, говоритъ, защищая ихъ интересы, народный мудрецъ Менго, и я за нихъ вамъ говорю: поберегите ихъ». Но, потушивъ возстаніе въ его зародышѣ и воздержавшись отъ всякаго дальнѣйшаго насилія, въ состояніи ли вассалы избавить безземельныхъ батраковъ отъ грозящей имъ мести командора? Сочувствіе ихъ правому дѣлу хорошо извѣстно ему: «Вѣдь командоръ уже намѣтилъ ихъ, какъ жертву своей злобы». Мѣры репрессіи уже начались: «дома и виноградники горятъ», жалуется батракъ Хуанъ, и подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ этого общественнаго бѣдствія подымаетъ голосъ въ пользу кровавой расправы. «Съ тиранами одинъ разсчетъ: месть, месть!» Пока народъ еще колеблется между желаніемъ сохранить законность и смыть кровью нанесенныя ему обиды, въ собраніе прибѣгаетъ недавняя жертва феодальнаго произвола, живое напоминаніе поруганной крестьянской чести,— дочь старшины, Лауренсія, едва успѣвшая вырваться изъ рукъ командора и его служителей, и еще носящая слѣды причиненныхъ ей насилій. Въ изступленіи, съ обнаженной грудью и распущенной косой, со страшными ругательствами набрасывается она на все еще колеблющуюся толпу:
Не пастыри вы, трусы низкіе, Вы овцы. По васъ мѣстечко наше, говоритъ она: Вы по праву Овечьяго Источника дѣти, Трусливыми вы зайцами родились, Къ чему вамъ шпаги,-- веретена въ руки.
Пересыпая эту брань разсказами о претерпѣнныхъ ею оскорбленіяхъ и о той насильственной смерти, которая ждетъ ея защитника и жениха, Лауренсія сперва въ отцѣ, затѣмъ въ окружающихъ его крестьянахъ вызываетъ недостававшую имъ рѣшимость:
Иду одинъ -- кричитъ алькальдъ -- На лютаго тирана, командора, Хотя бъ весь міръ возсталъ противъ меня.
И я, восклицаетъ за нимъ Хуанъ
…. И какъ бы ни казался мнѣ Силенъ противникъ мой!
«Умремъ всѣ вмѣстѣ!» даетъ свое заключеніе судья. Возстаніе рѣшено въ принципѣ. Остается опредѣлить его планъ. Но какой планъ возможенъ для народнаго бунта? Мудрецъ Менго думаетъ, что никакого другого порядка въ данномъ случаѣ не можетъ быть, кромѣ одного:
. . . . . . бить проклятыхъ
Какъ ни придется, чѣмъ и гдѣ попало. Народъ въ одну соединится душу; Всѣ станемъ какъ одинъ мы человѣкъ, И затрещатъ всѣ косточки злодѣевъ.
Всѣ соглашаются съ нимъ, и алькальдъ даетъ приказъ:
Скорѣй берите шпаги, арбалеты, Рогатины, пращи, ножи, дубины При кликахъ: Да здравствуютъ Фердинандъ и Изабелла, И смерть тиранамъ и злодѣямъ нашимъ!
Народъ набрасывается на жилище командора.
Двери разломали
И домъ зажгли. И командоръ напрасно Унять волненье кротостью хотѣлъ. Напрасно клялся клятвой кабальеро Вознаградить за все, за все, что могъ Недобраго онъ по ошибкѣ сдѣлать! Озлобясь, разъяренная толпа Была глуха и проломила грудь, Покрытую святымъ крестомъ. Онъ палъ. И на полу тиранили его. Еще дышалъ, когда на улицу Изъ оконъ бросили его высокихъ, А тамъ стояли дочери ихъ, жены, И съ смѣхомъ приняли его на пики. Таскали трупъ по улицамъ его И, надругавшися надъ нимъ безстыдно, Не знаю въ чей-то домъ втащили: тамъ Обрѣзали и бороду ему, И волосы, и били по лицу. И ярость такъ была сильна въ народѣ, Что трупъ его на части разорвали Столь мелкія, что большими изъ нихъ Осталися однѣ лишь только уши! Его на домѣ командорскомъ гербъ Своими пиками сорвали дерзко, Крича: не нужно командоровъ намъ! Разграбили имущество Гомеса И межъ себя съ весельемъ раздѣлили. (Явленіе XI послѣдняго дѣйствія, разсказъ Флореса Королю)
Что въ этомъ перечнѣ ужасовъ и жертвъ, которыми сопровождается народный мятежъ, нѣтъ преувеличеній,— это доказываютъ не только хорошо извѣстные факты сожженія живыми безпомощныхъ стариковъ, поднятія на вилы женщинъ и раздробленія о камень младенческихъ головокъ, которыми ознаменованы были жакеріи средневѣковой Франціи, возстаніе Уота Тейлера въ Англіи XIV вѣка и лейденскихъ анабаптистовъ въ Мюнстерѣ въ эпоху реформаціи, но и прямое свидѣтельство испанскихъ хроникъ о мятежахъ, однохарактерныхъ съ тѣмъ, по всей вѣроятности вымышленнымъ, бунтомъ, за изображеніе котораго взялся Лопе. «Крестьяне и вообще нисшіе классы общества,— читаемъ мы въ хроникахъ монастыря Сагогунъ,— возставая противъ сеньеровъ, поступали на подобіе дикихъ звѣрей; чтобы избавиться отъ дальнѣйшаго несенія положенныхъ обычаемъ службъ и платежей, они подымались массами, цѣлыми толпами набрасывались они на сеньеровъ и управителей помѣстьями, экономовъ (mayordomos) и простыхъ агентовъ, избивали или зарывали ихъ живыми въ землю. Дворцы королей и жилища дворянъ подвергаемы были разрушенію или сожигались пожаромъ. Если кто изъ крестьянской среды соглашался по прежнему отбывать свои повинности сеньерамъ, его убивали немедленно» {Anonymo de Sahogum, cap. XVII.}. Не далѣе какъ въ XIV столѣтіи островъ Маіорка сдѣлался свидѣтелемъ подобныхъ ужасовъ въ знаменитомъ возстаніи крестьянскаго люда (forenses), направленномъ на этотъ разъ не столько противъ феодальной знати, сколько противъ городской олигархіи {Возстаніе это картинно описано мѣстнымъ архивистомъ Quadrado въ его замѣчательной монографіи «Forenees y ciudodanos».}. Почти одновременно съ описываемыми Лопе событіями происходили въ средѣ поднявшихся въ сѣверной Кастиліи крѣпостныхъ акты насилія и жестокости, мало чѣмъ уступающіе изображаемымъ въ «Овечьемъ Источникѣ», на разстояніи тридцати пяти — шести лѣтъ не болѣе, народная ярость выразится въ приблизительно тѣхъ же формахъ въ знаменитомъ возстаніи городского демоса Валенсіи (Germania) и движеніи комминеровъ Кастиліи. Слова старинной хроники Фруассара о Жакахъ: «Roboient et ardoient tout, et tuaient et efforcoient et violoient toutes dames et pucelles sans pitié et sans mercy, ainsi comme chiens enragés» (Chroniques, Livre I, ch. LXV) примѣнимо въ большей или меньшей мѣрѣ ко всѣмъ народнымъ возстаніямъ,и кто имѣлъ случай провѣритъ показанія хроникъ хранящимися въ архивахъ актами судебнаго слѣдствія {Я разумѣю здѣсь тѣ данныя, какія по отношенію къ возстанію Уота Тейлера въ Англіи содержатъ хранящіяся въ Record Office въ Лондонѣ Coram Rege Rolls, а также patent и close Rolls временъ Ричарда II. Для Франціи одна характерная работа исполнена Luce: Histoire de la Jacquerie.}, тотъ по справедливости оцѣнитъ, сколько исторической правды скрывается въ слѣдующихъ словахъ, влагаемыхъ Лопе въ уста одного изъ лицъ его драмы:
"Когда возсталъ обиженный народъ, Безъ мести и безъ крови не отступитъ".
Жизненная правда, поражающая насъ во всемъ, что ни вышло изъ-подъ пера испанскаго Шекспира, сказывается съ особенною силой въ описаніи имъ ближайшихъ дней, слѣдующихъ за возстаніемъ. Пользуется ли народъ своею побѣдой? Старается ли обезпечить себѣ болѣе свободное и счастливое будущее и принимаетъ ли съ этою цѣлью какія-либо мѣры къ охраненію и защитѣ завоеванныхъ имъ правъ? Ни мало. Особенность народнаго возстанія именно и лежитъ въ томъ, что оно не озабочено будущимъ {Ita totum corum desiderium, говоритъ объ участникахъ хроникеръ жакеріи Валенсіенъ, cito desiit et finivit (Spicilegium, III, 119).}. Разъ месть осуществлена и виновника угнетенія постигло заслуженное имъ возмездіе, народъ считаетъ свою задачу оконченной и сразу возвращается къ своей будничной жизни, къ своему повседневному тяжкому труду. Онъ готовъ даже перенести положенную закономъ кару за произволъ своей расправы и повидимому смотритъ на нее какъ на неизбѣжное требованіе справедливости: старикъ алькальдъ высказываетъ это народное убѣжденіе, когда говоритъ собравшейся на сходку толпѣ:
Монархи безъ сомнѣнія прикажутъ Разслѣдоватъ подробно это дѣло; Тѣмъ болѣе теперь, когда кончаютъ Испаніи великой единенье И водворяютъ вѣчный миръ въ странѣ.
О дальнѣйшемъ сопротивленіи силой въ отстаиваніи того, что сами они считаютъ дѣломъ правымъ, никто на сходкѣ и не думаетъ. Точно такъ въ движеніяхъ итальянскаго сельскаго демоса или крѣпостного люда Англіи среднихъ вѣковъ все дѣло ограничивается обыкновенно одной вспышкой. Стоить только правительству дать неопредѣленное обѣщаніе положить конецъ злу, уничтожить злоупотребленія — и народъ расходится по домамъ, а старые порядки, на мигъ отмѣненные, снова оживаютъ. Двухъ, трехъ строкъ иногда достаточно анналистамъ Болоньи, Чезены или Фаэнцы, чтобы передать если не причины, то ходъ и послѣдствія народнаго бунта. «Въ такомъ-то году,— значится въ нихъ обыкновенно,— народъ селъ (contado) ворвался въ городъ, частью перебилъ, частью смѣнилъ его правителей и разошелся по домамъ. Вскорѣ затѣмъ прежнія власти были возстановлены». Едва Ричардъ II въ Англіи успѣлъ пообѣщать возставшимъ крестьянамъ свободу отъ крѣпостной зависимости и полную амнистію — и мятежники поспѣшили удалиться изъ Лондона. Обѣщаніе короля не было приведено въ исполненіе на томъ основаніи, что на него не послѣдовало разрѣшенія парламента; но въ Лондонѣ и мятежныхъ графствахъ открыты были слѣдственныя комиссіи и зачинщики возстанія подверглись одни четвертованію, другіе — повѣшенію. Крестьянское движеніе принимаетъ иной оборотъ лишь въ томъ случаѣ, когда въ главѣ его становится хорошо сознающій его цѣли вождь, когда оно дѣйствуетъ въ силу напередъ выработанной имъ или случайно навязанной ему программы. Такъ было въ Каталоніи ХѴ-го вѣка, въ которой мятежъ изъ-за крѣпостного гнета выродился въ междоусобицу, цѣлью которой было посадить на престолъ законнаго наслѣдника аррагонской короны, ненавистнаго его отцу Карла, герцога Віанскаго. Такъ было съ Мюнстеромъ, поставившимъ въ главу себѣ анабаптиста Іоанна Лейденскаго, такъ едва не случилось съ Лондономъ середины ХѴІІ-го вѣка, когда желѣзной рукѣ Кромвеля съ трудомъ удалось задушить въ корнѣ народный мятежъ, руководимый партіей религіозныхъ и политическихъ радикаловъ, левеллеровъ, и уже нашедшій себѣ главу въ «свободолюбивомъ Джонѣ», извѣстномъ агитаторѣ Лильборнѣ. Гдѣ нѣтъ такого руководительства, гдѣ движенію не удается найти вождя съ опредѣленной и ясно сознаваемой программой, или гдѣ имъ не овладѣетъ стоящая внѣ его партія, заставляя его служить подчасъ чуждымъ ему цѣлямъ, тамъ въ выигрышѣ отъ внесенной возстаніемъ розни обыкновенно является та власть, источники которой еще писатели древности искали въ антагонизмѣ общественныхъ классовъ. Не вдаваясь въ подробности, отмѣтимъ только тѣ факты, что за возстаніемъ Жаковъ во Франціи слѣдуетъ въ ХІѴ-мъ вѣкѣ неограниченное самодержавіе Карла Ѵ-го, за движеніемъ Уота Тейлера — десятилѣтній абсолютизмъ Ричарда II въ Англіи, что битвой подъ Вилльяларомъ, положившей въ 1529-мъ году конецъ революціоннымъ дѣйствіямъ кастильскихъ комонеровъ и подготовившей пораженіе народнаго демоса въ Валенсіи, открывается эра почти ничѣмъ не сдерживаемаго произвола испанскихъ монарховъ XVI-го вѣка, что религіозныя войны, съ ихъ подчасъ демократической окраской, содѣйствуютъ успѣхамъ единовластія одинаково во Франціи ХѴІ-го столѣтія и Германіи эпохи реформаціи,— однимъ словомъ, что какъ успѣшный, такъ и подавленный въ крови бунтъ простонародья въ конечномъ исходѣ ведетъ лишь къ упадку политической свободы. Эту истину повидимому вполнѣ сознавалъ и Лопе. Вчера еще мятежный народъ не только претерпѣваетъ у него безмолвно всѣ уголовныя жестокости присланнаго королемъ слѣдственнаго судьи, но и является лично съ повинною ко двору Фердинанда и Изабеллы.
Хотимъ мы, государь, твоими быть,-- говоритъ онъ имъ,-- Другихъ господъ себѣ мы не желаемъ. Ужь щитъ съ твоимъ гербомъ мы водрузили Въ селеньяхъ нашихъ.
Въ крестьянскомъ бунтѣ, въ томъ видѣ, въ какомъ рисуетъ его Допе, наглядно выступаютъ характерныя черты кастильскаго простонародья: отсутствіе въ немъ забитости, высокое понятіе о чести и человѣческомъ достоинствѣ, ярость и жажда мести, способность къ самопожертвованію, готовность стоять заодно въ общемъ дѣлѣ. Какъ много говорятъ въ этомъ отношеніи сцены въ родѣ слѣдующей:
Народный судья:
Командоръ! Вы честь у насъ отнять хотите.
Командоръ:
Честь? Ха, ха… У васъ есть тоже честь? Вотъ какъ! …Подумаешь… Годятся, право, Хоть въ рыцари духовныхъ орденовъ! Пожалуй въ орденъ Калатравы!
Народный судья:
Пусть
Вашъ крестъ, сеньеръ, хвастливо носитъ тотъ, Кому на грудъ случайно онъ попалъ, А все же ваша кровь не чище нашей.
Отсутствіе въ крестьянахъ Кастиліи всякаго представленія о преимущественномъ благородствѣ дворянской крови также прекрасно выражаетъ слѣдующее замѣчаніе простого батрака Хуана:
Перемѣшались какъ-то всѣ! Теперь Что знатный, что простой -- не разберешь.
Насколько нравы кастильскаго общества ХѴ-го вѣка были благопріятны началу равенства сословій, видно изъ того, напримѣръ, что гордый командоръ не иначе бесѣдуетъ съ народнымъ алькальдомъ, какъ посадивши его рядомъ съ со бою. Правда, алькальдъ еще высказываетъ старинное воззрѣніе, по которому вассалъ долженъ бесѣдовать съ сюзереномъ стоя:
Ваша милость Извольте сѣсть, гдѣ вы сидѣть привыкли, А намъ передъ вами постоять не худо.
Но въ то же время даетъ понять, что въ его глазахъ честь опредѣляется не состояніемъ, къ которому принадлежитъ то или другое лицо, а его добродѣтелью.
Честный
Однимъ присутствіемъ ужь честь приноситъ, Безчестный же не можетъ чести дать, Какъ ни старайся,-- самъ ея лишенъ.
То же высказываетъ и народный судья, говоря: «Порокъ лишь оскверняетъ человѣка», и бѣдная крестьянка Хасинта, которую командоръ силою хочетъ увести къ себѣ, говоритъ:
Я дочь почтеннаго отца, и если Моимъ рожденіемъ тебя я ниже, То краше я тебя обычьемъ нашимъ, И нравственнѣй тебя, и честью выше.
Высокое представленіе, какое сельскій людъ Кастиліи имѣетъ о своемъ достоинствѣ и личной чести, признаетъ за нимъ и его заклятый вратъ — командоръ, говоря:
О мужичье противное! Какъ лучше, Какъ несравненно лучше въ городахъ: Тамъ именитый человѣкъ не встрѣтитъ Въ своихъ желаньяхъ, вкусахъ, никогда Сопротивленья никакого!
Но готовность стоять за свое личное достоинство, не потерпѣть оскорбленія своей чести, сама указываетъ на отсутствіе въ кастильскомъ крестьянствѣ той приниженности и забитости, какой отличались, напримѣръ, вилланы Франціи и ихъ южные сосѣди — сѣверные каталонцы, у которыхъ право первой ночи, это унизительнѣйшее изъ всѣхъ феодальныхъ правъ, продолжало держаться до конца ХѴ-го вѣка, занесено было въ рукописный сборникъ обычаевъ округа Пероны {Сборникъ этотъ доселѣ хранится въ библіотекѣ Эскуріала, гдѣ я имѣлъ случай познакомиться съ его содержаніемъ. О томъ, что право первой ночи было въ ходу въ Каталоніи XV-го вѣка, говорятъ также посѣтившіе ее въ этомъ вѣкѣ иностранцы, путешествія которыхъ собраны и изданы библіотекаремъ Эскуріала подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Viajes de etranjeros por Espana y Portugal en los siglos XV, XVI, XVII». Въ веду этихъ фактовъ, неизвѣстныхъ автору вышедшей въ 80-мъ году на нѣмецкомъ языкѣ монографіи о правѣ первой ночи г-ну Шмидту, всѣ его разсужденія на счетъ несуществованія этого права въ Каталоніи оказываются совершенно праздными.} и формально отмѣнено закономъ лишь во времена Фердинанда Католическаго. И дѣйствительно, въ крестьянахъ Фуенте Овехуна нельзя отмѣтить ничего, что хотя бы издали напоминало намъ того получеловѣка, какимъ Фруассаръ рисуетъ бѣднаго Jacques Bonhomme, перенесшаго всѣ обиды, прошедшаго черезъ всѣ виды униженія, прежде чѣмъ прійти къ заключенію, «que les nobles honissoient le royaume et que ее seroit grand bien qui tout les destruiroit» (Кн. І. Глава 65). Читая драму Лопе, поражаешься сравнительно высокимъ уровнемъ, на которомъ стояло умственное развитіе крестьянъ Кастиліи въ концѣ среднихъ вѣковъ. Мы не беремся рѣшить, рисуетъ ли намъ Лопе испанскихъ поселянъ такими, какими онъ зналъ ихъ лично, или онъ воспроизводитъ въ ихъ характерѣ лишь тѣ черты, какія могли быть отмѣчены въ немъ полустолѣтіемъ ранѣе, въ ту самую эпоху, къ которой отнесено дѣйствіе его драмы. Во всякомъ случаѣ разстояніе, отдѣляющее эти два періода, настолько незначительно, что трудно допустить, чтобы въ умственномъ уровнѣ крестьянъ успѣли воспослѣдовать существенныя измѣненія. Замѣтимъ къ тому же, что эпоха возрожденія открылась для Испаніи уже во времена королей католическихъ и что вліяніе ея не могло сказаться, и въ средѣ крестьянства. Поэтому мы склоняемся къ мысли, что и въ этомъ отношеніи драма Лопе не представляетъ намъ историческихъ анахронизмовъ. Въ какихъ же чертахъ рисуетъ онъ намъ умственное развитіе кастильскаго крестьянства? Въ числѣ дѣйствующихъ лицъ его драмы мы не только встрѣчаемъ студента изъ крестьянъ,— фактъ наглядно доказывающій, что высшее образованіе было доступно въ Испаніи и для низшихъ классовъ общества,— но и не покидавшіе селенія крестьяне изображены намъ людьми не только сознающими вполнѣ ясно свои обязанности и права, но и обладающими нѣкоторой начитанностью. Рыцарскія повѣсти и романы, кастильскія передѣлки знаменитыхъ Gesta Romanorum, разсужденія о политикѣ если не самого Аристотеля, то того на половину византійскаго, на половину арабскаго публициста, сочиненіе котораго въ теченіе всѣхъ среднихъ вѣковъ выдаваемо было за произведеніе греческаго философа {Я разумѣю извѣстныя «Аристотелевы Врата» или Secreta Secretorum, кастильскую передачу которыхъ, съ содержаніемъ во многомъ отличнымъ отъ латинскаго текста, мнѣ привелось прочесть въ библіотекѣ Эскуріала (титулъ сочиненія Poridad de los Poridades, буквально: Чистота Чистотъ).}, должны были пользоваться широкимъ распространеніемъ въ средѣ крестьянъ, для которой не только Сидъ и Родомантъ, но и Неронъ и Геліогабалъ, являлись хорошо извѣстными фигурами, въ которой возможно было толковать и о любви, какъ понималъ ее Платонъ, и о политикѣ въ разсужденіяхъ Аристотеля. Правда, обычнымъ источникомъ этихъ ходячихъ знаній является, какъ видно изъ словъ самихъ дѣйствующихъ лицъ драмы, сельскій священникъ, обученный богословію и метафизикѣ въ знаменитомъ въ то время Саламанкскомъ университетѣ, но что въ большей мѣрѣ способно доказать высокій уровень крестьянскаго развитія, какъ не тотъ фактъ, что въ обращенныхъ къ нему проповѣдяхъ духовный пастырь считаетъ удобнымъ повести рѣчь о томъ, что былъ мудрецъ какой-то Платонъ:
Тотъ, видите ли, други, всѣхъ училъ Какъ надобно любить, и толковалъ, Что слѣдуетъ любить одну лишь душу, Да доброе въ любимомъ человѣкѣ.
Крестьянинъ Баррильдо, пророчащій студенту изъ Саламанки, что онъ сдѣлается вскорѣ новымъ Бартоло, и алькальдъ Эстеванъ, которому командоръ собирается поднести Аристотеля, чтобы услышать отъ него толкованіе политическихъ ученій короля философовъ, самъ саламанкскій студентъ, излагающій крестьянину мыслъ объ упадкѣ знанія вмѣстѣ съ открытіемъ печати:
Не видимъ что-то нынѣ Августиновъ, ни Іеронимовъ,—
каждый приноситъ новое свидѣтельство тому, какъ разнообразенъ и широкъ былъ кругозоръ того сельскаго люда, о которомъ командоръ Калатравы выражался пренебрежительно, говоря:
Простые пахари, народъ ничтожный,— Имъ только-бъ землю бороздить сохою, А не смыкаться грозно въ эскадроны.
Но добрый, живой умъ, широко развитое сознаніе собственнаго достоинства, нравственная воспріимчивость и щекотливость чести — все это качества, которыя въ связи съ южнымъ темпераментомъ необходимо должны вызывать быструю воспламеняемость страсти, горячность въ преслѣдованіи неправды, ярость въ отмщеніи обиды. Всѣ эти свойства съ наглядностью выступаютъ въ томъ образѣ кастильскаго крестьянина, какой рисуетъ намъ Лопе. Когда изъ устъ дѣвушки-крестьянки, еще недавно пламеннымъ языкомъ выражавшей силу своей привязанности къ потерпѣвшему изъ-за нея жениху, слышатся слова:
Мы выпьемъ кровь злодѣя, Поднимемъ, какъ трофей, на эти пики Его еще трепещущее тѣло,—
когда грубо обезчещенная крестьянка Хуана выражаетъ безграничность своей мести въ словахъ:
«Нещадно буду бить, пока дышу!»
когда сдержанный и благоразумный Менго даетъ совѣтъ:
«Бить враговъ, какъ и гдѣ ни прійдется»,
когда старикъ алькальдъ на всѣ убѣжденія и мольбы осажденнаго мятежниками сеньера не даетъ иного отвѣта, кромѣ:
Обиженный не медлитъ и не ждетъ, Ему одна надежда только месть и казнь обидчику,—
тогда понятной становится быстрота, съ какой кастильскіе поселяне способны перейти отъ безграничной вѣрности и подчиненія къ незнающему пощады бунту. Не далѣе еще какъ прошлымъ вечеромъ они съ прочими дарами подносили командору и «драгоцѣннѣйшее изъ сокровищъ» — «любовь народную», а сегодня они уже открыто бунтуютъ, доходя до самой чудовищной и кровожадной расправы. Таковъ характеръ сельскаго люда Кастиліи. Но приведенныя черты далеко не исчерпываютъ еще всѣхъ его свойствъ. Стойкость и величіе духа, чувство солидарности и способность къ самопожертвованію сказываются въ немъ съ полною силою только тогда, когда месть достигнута и недавнихъ бунтарей ожидаетъ казнь. Народъ снова собрался на сходку, снова внимаетъ онъ совѣту своего алькальда, требующаго, чтобы всѣ напередъ условились, какой отвѣтъ держать на слѣдствіи и судѣ:
Васъ спросятъ: кто убилъ тирана? Всѣмъ отвѣчать: Фуенте Овехуна! На томъ стоять до смерти даже лютой; И чтобъ никто не пошатнулся въ этомъ.
Народъ единогласно принимаетъ это рѣшеніе. Пріѣзжаетъ судья въ сопровожденіи отряда вооруженныхъ всадниковъ. Начинаются допросъ и пытка.
Передавлю васъ всѣхъ до смерти я въ тискахъ,
грозитъ инквизиторъ. На всѣ его вопросы старики, женщины, дѣти даютъ одинъ отвѣтъ: Командоръ убитъ Фуенте Овехуна. «Каковъ народъ, какая доблесть!» восклицаетъ еще недавно обличавшая его въ трусости Лауренсія. «Какая сила!» прибавляетъ отъ себя ея женихъ Фрондозо. И мы согласимся съ этимъ отзывомъ и скажемъ, что единодушіе и выдержка представляютъ наиболѣе цѣнную черту въ изображенномъ Лопе типѣ кастильскаго простонародья. Но какъ могъ сложиться подобный типъ,— другими словами, какіе факторы вліяли на образованіе народнаго характера кастильцевъ? Отвѣтъ на это дастъ намъ исторія: она указываетъ на причины, по которымъ общій всему западу процессъ феодализаціи не завершился въ Кастиліи порабощеніемъ народа дворянствомъ, и объясняетъ ходъ развитія въ кастильскомъ крестьянствѣ не только духа самодѣятельности, но и того гражданскаго и политическаго равноправія, той изополитіи, въ которой дѣйствительно скрывается источникъ силы и могущества Испаніи ХѴІ-го вѣка. Чѣмъ для исторіи русскаго народа была трехсотлѣтняя борьба его съ татарами, тѣмъ самымъ для исторіи народовъ Пиренейскаго полуострова является ихъ семисотлѣтняя война съ маврами. Безъ восхожденія къ эпохѣ вторичнаго занятія испанцами отнятой у нихъ сарацинами земли, эпохѣ, извѣстной подъ наименованіемъ «реконквисты» (отвоеванія), трудно понять особенности общественнаго и политическаго строя Испаніи и невозможно, въ частности, опредѣлить тѣ историческія вліянія, которымъ кастильское простонародье обязано сохраненіемъ и развитіемъ своей гражданской и политической свободы. Отмѣтимъ прежде всего тотъ въ высшей степени знаменательный фактъ, что тогда какъ въ Англіи, Франціи и Германіи земельный и связанный съ нимъ сословный строй продолжаютъ складываться и развиваться безпрепятственно въ теченіе столѣтій, тотъ же процессъ внезапно обрывается въ Испаніи. Уступая напору сарацинъ, потомки вестготскихъ правителей ищутъ убѣжища въ горахъ Астуріи и Наварры, увлекаютъ за собой всѣхъ, кто дорожитъ своей вѣрой и національностію, и здѣсь, въ совершенно новой обстановкѣ, кладутъ основаніе столь же новымъ общественнымъ и политическимъ формаціямъ, каждый разъ вызываемымъ къ жизни ея основнымъ мотивомъ, борьбою съ невѣрными. Въ Англіи, Франціи и Германіи крупная земельная собственность и опирающееся на нее преобладаніе дворянства и церкви достигаютъ полнаго завершенія въ то самое время, когда въ Испаніи общая всѣмъ утрата земли и воли возстановляетъ между сословіями полное равноправіе. Обширныя владѣнія духовной и свѣтской знати извѣстны Франціи уже со временъ Хильперика, Германіи — съ Карла Великаго, Англіи — съ Эдуарда Исповѣдника. Они встрѣчаются и въ монархіи вестготовъ: дошедшія до насъ граматы и дипломы говорятъ о расточительности, съ какой вестготскіе правители надѣляли землями монастыри и церкви, о готовности частныхъ лицъ обмѣнивать добровольно свое состояніе свободныхъ собственниковъ на положеніе полусвободныхъ «колоновъ» земли, уступленной ими церкви и о заботливости соборовъ къ огражденію наличнаго состава церковнаго имущества запрещеніями производить изъ него какія бы то ни было отчужденія. Если прибавить къ сказанному, что вознагражденіе служилаго сословія путемъ бенефиціальныхъ раздачъ не было безъизвѣстно и вестготамъ и что данныя въ пожизненное пользованіе земли фактически переходили въ наслѣдственную собственность, то необходимо придемъ къ заключенію, что безъ нашествія мавровъ аграрный и сословный строй Испаніи принялъ бы тѣ самыя формы, какія одновременно были усвоены имъ въ большинствѣ государствъ Запада. Но, теряя землю своихъ отцовъ, отступающіе въ горы вестготы въ то же время порывали связи со всѣмъ своимъ прошлымъ. Отъ прежнихъ церковныхъ владѣній не оставалось ничего, кромѣ унесенной монахами святыни. Но владѣніе мощами или старинными сосудами можетъ сдѣлаться только источникомъ нравственнаго вліянія, отнюдь не средствомъ установленія имущественнаго и соціальнаго господства. Избирая своимъ знаменемъ церковную хоругвь со вложенными въ нее костями мучениковъ (какъ и становясь подъ начальство уцѣлѣвшихъ главъ бенефиціальной знати), бѣжавшіе отъ Сарацинъ вестготы не шли возстановлять старыхъ порядковъ и отношеній; они разсчитывали устроить свою жизнь на новыхъ началахъ свободной вольницы «бегетріи» и самоуправляемой сельской и городской общины. И та, и другая форма общежитія, обезпечивая крестьянину положеніе свободнаго собственника на землю и предоставляя возможность непосредственнаго участія въ войскѣ, судѣ и управленіи, стоятъ въ рѣзкомъ противорѣчіи съ господствовавшей въ большинствѣ сосѣднихъ государствъ феодальной системой. Извѣстное положеніе федистовъ: «nulle terre sans seigneur» — очевидно не находило приложенія въ обществѣ съ широко развитой системой полной или аллодіальной собственности. Ученіе о томъ, что судъ и администрація неразрывно связаны съ землею и по праву принадлежатъ тому, кто является ея верховнымъ собственникомъ, было явнымъ анахронизмомъ тамъ, гдѣ каждый призываемъ былъ къ участію въ народномъ ополченіи, народномъ собраніи и судѣ. Короли Кастиліи не только не препятствовали росту народной демократіи, но еще всячески содѣйствовали ему. Имѣя въ виду, что мавританской конницѣ съ успѣхомъ могутъ противустоять только конные отряды, они спѣшили надѣлить дворянскими правами всякаго, кто выѣзжалъ на войну на собственной лошади. Они не только не препятствовали, но наоборотъ содѣйствовали развитію мѣстныхъ милицій, дозволяли городамъ вступать между собою въ братскіе союзы — hermandades — съ цѣлію общими силами противустоять общему врагу. Этимъ врагомъ не разъ являлась увлекавшаяся примѣромъ Аррагоніи кастильская знать, готовая связать короля разными конституціями и гарантіями, присвоивая себѣ въ то же время никогда не принадлежавшія ей права неограниченной во власти феодальной сеньеріи. Чѣмъ ближе мы подходимъ къ эпохѣ, къ которой отнесено дѣйствіе разбираемой нами драмы, тѣмъ чаще становятся попытки энкомендеровъ занять въ кастильскомъ обществѣ положеніе, какое одновременно принадлежало въ Аррагоніи высшей и низшей аристократіи (ricos ombres и caballeros). Параллельно этому движенію и какъ противовѣсъ ему идетъ постепенный ростъ народныхъ милицій и возникаютъ союзы между городами съ цѣлію слить воедино ихъ разрозненные отряды и образовать изъ нихъ своего рода національную гвардію. При Генрихѣ IV въ составъ союзовъ или hermandades входятъ на ряду съ городами уже мѣстечки и села (villas y lugares). Они примыкаютъ къ движенію, порожденному и поддерживаемому городскимъ демосомъ, надѣясь, по словамъ современной хроники, достигнуть этимъ путемъ обезпеченія труда и свободы передвиженія по дорогамъ {Cron. D. Enrique IV, стр. 87.}. Имѣя свою милицію, городской и сельскій демосъ располагалъ вмѣстѣ съ тѣмъ весьма широкою свободою въ сферѣ мѣстнаго самоуправленія. Еще во времена вестготовъ установился обычай обсуждать мѣстные интересы на публичныхъ сходахъ, которые отъ присутствія на нихъ сосѣдей получили названіе: «conventus publicus vicinorum». Это сборище сосѣдей незамѣтно перешло въ Кастиліи X и XI столѣтія въ «хунту» или народный сходъ и «concesco» — выборный совѣтъ. О нихъ упоминаютъ тѣ «foros» и «cartas pueblas» тѣ записи мѣстныхъ обычаевъ и тѣ жалованныя грамоты поселенцамъ, которыя такъ щедро раздаваемы были всякимъ, кто спѣшилъ заселить свободныя земли, доставшіяся ему или благодаря побѣдѣ надъ маврами, или благодаря надѣленію королемъ. Самоуправленіе городовъ и мѣстечекъ, право имѣть свой сходъ, своего выборнаго старшину (алькальда) и народнаго судью (регидора), составляло обыкновенно одну изъ тѣхъ вольностей, которыми кастильская знать спѣшила привлечь на свои земли возможно большее число колонистовъ. Договорнымъ путемъ опредѣлялись отношенія этихъ колонистовъ (poblatores) къ ихъ будущему патрону — энкомендеру. Характеръ и размѣръ землевладѣнія, предоставляемаго каждому двору, число и виды несомыхъ колонистами повинностей и признаваемыхъ за ними правъ — все это тщательно обозначаемо было каждый разъ въ той же хартіи (carta puebla), которая призвана была регулировать ихъ дальнѣйшій общественный и политическій бытъ,— ни больше, ни меньше,— какъ дѣлаютъ это въ наши дни всякаго рода описанныя конституціи. При такихъ условіяхъ неудивительно, если крѣпостное право (это наслѣдіе возникшаго во времена вестготовъ «fuero jusgo») исчезло въ Кастиліи столѣтіями ранѣе, чѣмъ въ другихъ государствахъ Европы. Тогда какъ въ Англіи оно продолжало держаться до временъ Кромвеля, во Франціи до начала революціи (а въ Пруссіи почти до середины текущаго столѣтія), въ Кастиліи оно перестаетъ существовать уже съ половины ХІѴ-го вѣка. Фактъ этотъ ясно засвидѣтельствованъ законодательными памятниками. «Fuero viejo» — древнѣйшій кутюмъ Кастиліи, воспроизводя то, что раньше его признаваемо было законами вестготовъ, еще предоставляетъ господину право отобрать землю у крестьянина и считать своими всѣ сдѣланныя имъ пріобрѣтенія. Но вышедшій изъ рукъ кортесовъ ордонансъ въ Алькала 1348 года уже установляетъ порядокъ законнаго перехода крестьянскаго надѣла въ прямой нисходящей линіи и отнимаетъ у энкомендера право измѣнить этотъ порядокъ или присоединить крестьянскій надѣлъ къ землямъ, состоящимъ въ его личномъ завѣдываніи. Обезпеченный въ своихъ землевладѣльческихъ правахъ, крестьянинъ находитъ въ заключаемыхъ имъ съ энкомендеромъ письменныхъ соглашеніяхъ гарантію тому, что размѣръ его повинностей и службъ не будетъ произвольно увеличенъ въ будуoемъ. Еще шагъ далѣе — и его обязательства изъ личныхъ становятся имущественными и самъ онъ изъ положенія барщиннаго переходитъ въ состояніе оброчнаго владѣльца, становится, выражаясь языкомъ кастильскихъ хартій, изъ siervo pechero—vassalo solariego. Правители Кастиліи не только не задерживаютъ своими мѣропріятіями этотъ естественный процессъ вымиранія крѣпостничества и развитія свободной собственности на землю, но еще всячески содѣйствуютъ ему, скрѣпляя своей подписью дарованныя поселенцамъ вольныя грамоты (cartas pueblas; или включая ихъ постановленія въ обнародованные ими при участіи кортесовъ законы. Покровительствуя народной милиціи, дозволяя городамъ и мѣстечкамъ соединяться въ союзы для общей обороны противъ феодальныхъ стремленій кастильской знати, оно одновременно открываетъ простонародію еще одно средство противодѣйствія аристократіи. Когда по примѣру итальянскихъ муниципій кастильскія городскія общины обнаружили безпокойство по случаю поселенія въ ихъ стѣнахъ ricos ombres y caballeros, т.-е. высшаго и низшаго дворянства, правительство поспѣшило надѣлить ихъ правомъ не терпѣть въ городѣ другихъ замковъ, кромѣ королевскаго и епископскаго. Не на одни города распространено было дѣйствіе этого запрещенія. Члены бегетрій, этихъ своего рода казацкихъ общинъ, не знавшихъ никогда ни крѣпостного права, ни возможности подчиненія другимъ сеньерамъ, помимо тѣхъ, на которыхъ падалъ неоднократно возобновляемый вольницею выборъ, не позволяли также аристократамъ основывать свои поселенія по близости къ ихъ собственнымъ. Ихъ заботливость о сохраненіи своей независимости и свободы шла иногда такъ далеко, что они запрещали своимъ сочленамъ подъ страхомъ наказанія заключать браки съ дѣвушками дворянскихъ родовъ. Не маловажное вліяніе на судьбу крестьянскаго сословія въ Кастиліи долженъ былъ оказать также и тотъ фактъ, что, на ряду съ представителями городовъ, и сельскіе депутаты были допущены къ присутствію на кортесахъ.— Тогда какъ въ Аррагоніи дворянство пользовалось двойнымъ представительствомъ, образуя изъ себя двѣ самостоятельныя камеры или руки (brazos), а представительство средняго сословія ограничено было небольшимъ числомъ городскихъ делегатовъ, въ Кастиліи интересы дворянства, духовенства и простонародья являлись уравновѣшенными въ томъ смыслѣ, что каждое сословіе занимало только одну палату, причемъ въ составъ низшей камеры — brazo llono — входило одинаковое число делегатовъ отъ городовъ и селъ. Въ этомъ отношеніи кастильское крестьянство было поставлено въ несравненно болѣе благопріятное положеніе, чѣмъ англійское, французское и нѣмецкое. Одно лишь шведское крестьянство превосходитъ его суммою своихъ политическихъ правъ, такъ какъ его делегаты призваны были образовать изъ себя самостоятельную, отдѣльную отъ городовъ, камеру. Вліяніе перечисленныхъ нами факторовъ на выработку народнаго характера кастильцевъ едва ли можетъ быть преувеличено. Всякій согласится съ нами, что отсутствіе въ средѣ кастильскихъ крестьянъ крѣпостничества и рабства, широкое участіе ихъ въ войскѣ, мѣстномъ управленіи и національномъ представительствѣ, при надѣленіи ихъ землею, договорномъ характерѣ, какой носили ихъ отношенія къ высшимъ сословіямъ, открытомъ всѣмъ и каждому доступѣ къ переходу въ ряды благородныхъ, въ своей совокупности не мало содѣйствовали выработкѣ въ сельскомъ населеніи Кастиліи того чувства собственнаго достоинства, того высокаго представленія о неотъемлемыхъ правахъ личности,— однимъ словомъ, той благородной гордости, которой такъ полны выставляемые Лопе народные типы. Тѣ же причины являются источникомъ другой, не менѣе счастливой особенности въ характерѣ кастильцевъ — объединяющаго ихъ чувства солидарности. Жизнь почти не снимающимся съ поля лагеремъ, какую привелось вести имъ въ первыя столѣтія наполняющей ихъ исторію борьбы съ маврами, должна была неминуемо привить имъ ту стойкость въ преслѣдованіи общей цѣли и ту способность личнаго самопожертвованія, которая такъ пріятно поражаетъ насъ въ дѣйствующихъ лицахъ «Овечьяго Источника». Когда исчезли условія, требовавшія почти исключительно военной организаціи, когда началось вторичное занятіе отвоеванной у мавровъ территоріи, вольницы или бегетріи, братскіе союзы или hermandades, въ связи съ ежечаснымъ товариществомъ въ мѣстной милиціи и равнымъ участіемъ въ народной сходкѣ, продолжали поддерживать и воспитывать въ кастильскомъ простонародьѣ ту способность къ совмѣстной дѣятельности, которую С. А. Юрьевъ разумѣлъ подъ именемъ хорового начала. Но широкое развитіе личности и «хорового начала» не исчерпываютъ еще собою всѣхъ чертъ народнаго характера кастильцевъ. Участіе, какое короли издавна принимали въ развитіи гражданской и политической свободы народныхъ массъ и въ отстаиваніи разъ завоеванныхъ ими вольностей отъ всякихъ посягательствъ со стороны высшихъ сословій и преимущественно дворянства, неминуемо должны были породить въ крестьянствѣ еще одну особенность, значеніе которой со всею силой сказалось на его послѣдующихъ судьбахъ. Говоря это, я разумѣю тотъ фактъ, что въ Испаніи ранѣе, чѣмъ въ другихъ странахъ Европы, чувство феодальной вѣрности сюзерену уступило мѣсто новому по источнику чувству преданности одному престолу и отечеству. Средневѣковая клятва вассаловъ «être féal et légal à son seigneur envers et contre tous» необходимо должна была сдѣлаться анахронизмомъ съ того момента, когда народъ, выражаясь словами Лопе, сталъ обнаруживать готовность быть непосредственно подъ государемъ и не имѣть надъ собой иныхъ господъ, кромѣ королей.
Хотимъ мы, государь, твоими быть,
говоритъ алькальдъ Фуенте,
Другихъ господъ себѣ мы не желаемъ.
Никто болѣе Фердинанда не былъ призванъ къ тому, чтобы по достоинству оцѣнить силу и значеніе подобнаго переворота. Не даромъ былъ онъ аррагонскимъ правителемъ, не даромъ вышелъ изъ той династіи, къ которой принадлежалъ Петръ IV. Прошлое его семьи говорило ему о томъ, что только въ единеніи съ простымъ народомъ возможно сохраненіе и упроченіе самодержавія, что въ немъ одномъ лежитъ залогъ побѣды надъ всякаго рода олигархическими тенденціями. Вѣдь аррагонской аристократіи («ricoombria») только потому и не привелось сохранить за собою того почти неограниченнаго политическаго могущества, какое признано было за ней Previlegio generai, что свою свободу оно опирало на крѣпостничествѣ и угнетеніи, а Петру IV только потому и суждено было отмѣнить дѣйствіе этого previlegio, передъ которымъ блѣднѣетъ даже 65 статья Великой Хартіи Вольностей, говорящая о правѣ высшихъ бароновъ захватить замки короля и пойти на него войною, что въ побѣдѣ монархическаго начала заинтересованъ былъ ждавшій отъ него свободы народъ. Начертанный Лопе портретъ Фердинанда есть портретъ аррагонскаго государя — этого ранняго представителя современной намъ идеи демократическаго цезаризма. Народное возстаніе служило ему только поводомъ къ упроченію своей власти. Магистръ ордена Калатравы поставленъ въ необходимость смириться и заявить о своей покорности. Фердинандъ принимаетъ его, говоря:
«То одно, Что вы сюда пришли,— даетъ вамъ право На мой пріемъ, радушный и любезный».
Но стоитъ только тому же магистру заявить, что онъ намѣренъ проучить мятежниковъ, и тотъ же король спѣшитъ заявить:
«Ужѣ не касается васъ это дѣло.»
Не признавая болѣе ни за кѣмъ тѣхъ правъ, которыми короли нѣкогда такъ щедро надѣляли своихъ вассаловъ, Фердинандъ не хочетъ также признать законности и народнаго самосуда.
«Король подъ властію своей терпѣть Насилія не можетъ и не долженъ.»
Думая имѣтъ дѣло съ продолжающимся еще возстаніемъ, онъ посылаетъ въ Фуенте отрядъ своего войска и судью, который долженъ дать ему отчетъ о причинахъ бунта. Но мятежный по отношенію къ сеньерамъ народъ не намѣренъ противиться своему законному монарху. Онъ водружаетъ щитъ на зданіи ратуши и при первой возможности спѣшитъ лично довести до свѣдѣнія престола о своей готовности жить въ мирѣ и спокойствіи подъ защитою королевской власти. Онъ старается оправдать свое поведеніе въ глазахъ короля невыносимостью созданнаго ему положенія и неумѣньемъ выйти изъ него иначе, какъ путемъ насилія.
Пусть оправдаютъ насъ передъ тобой Безмѣрно тяжкія страданья наши, Желаніе страстное себѣ добыть Возможность жить счастливо, безмятежно, А къ этому и наше неумѣнье Спокойно, мирно справиться со зломъ».
И король снисходитъ къ просьбамъ народа, принимаетъ его подъ свою высокую руку.
Подъ власть мою Фуенте-Овехуна Желаетъ.— Принимаю. Я отнынѣ Фуенте-Овехуны господинъ, И будетъ такъ, пока не скажетъ время, Кого поставить командоромъ тамъ.
Король сдѣлаетъ больше этого. Онъ не только не назначитъ новаго командора въ Фуенте, но и оставитъ его навсегда за собою. Онъ не поставитъ и новаго магистра надъ орденомъ Калатравы, а убѣдитъ папу Иннокентія VIII признать его самого магистромъ и не одной Калатравы, но и двухъ другихъ орденовъ, Санъ-Хуана и Алькантары {Cobmeiro, стр. 471.}. Такъ положенъ будетъ конецъ опаснѣйшей для правъ монарха независимости этихъ трехъ главъ кастильской аристократіи, и удовлетворено будетъ желаніе народа не имѣть иного повелителя, кромѣ короля, желаніе, которое въ драмѣ Лопе высказываетъ алькальдъ Эстеванъ, говоря:
«И дурно сдѣлаютъ Кастильи короли, когда Окончивъ войны всѣ, потерпятъ снова Въ мѣстечкахъ, городахъ господъ столь важныхъ Съ крестами красными и столь большими. Пусть на свою король возложитъ грудь Святой сей символъ правды и любви!»
Въ этихъ словахъ какъ нельзя лучше обрисованы тѣ причины, которыя дѣлаютъ изъ простонародья конца среднихъ вѣковъ горячихъ поборниковъ монархическаго принципа. Рабочій людъ селъ и городовъ одинаково искалъ оплота противъ феодальной безурядицы и феодальнаго гнета. Онъ готовъ былъ примириться со всякимъ режимомъ, обезпечивавшимъ ему, вмѣстѣ съ внутреннимъ спокойствіемъ и миромъ, необходимую для производительности его труда гражданскую свободу. А это именно и бралась доставить единая, никѣмъ и ничѣмъ неограниченная королевская власть. Раскрывая намъ народную психологію въ тотъ поворотный моментъ міровой исторіи, какой представляетъ торжество абсолютизма надъ сословной представительной монархіей, драма Лопе является неоцѣненнымъ подспорьемъ къ уразумѣнію того сложнаго историческаго процесса, который въ концѣ среднихъ вѣковъ привелъ почти одновременно къ торжеству государственнаго единства и гражданскаго равенства съ одной стороны и къ упадку политической свободы съ другой. Это обстоятельство даетъ намъ право говорить объ «Овечьемъ Источникѣ», какъ о произведеніи, которое нельзя назвать исключительно національнымъ, такъ какъ оно имѣетъ общечеловѣческое, міровое значеніе. Такія произведенія не могутъ навсегда остаться исключительнымъ достояніемъ той народности, среди которой они возникли. Этой мыслью, повидимому, и былъ проникнутъ покойный Сергѣй Андреевичъ Юрьевъ, когда взялся за трудную задачу передать энергическій, сжатый стихъ Лопе на нашъ родной языкъ. Въ числѣ услугъ, оказанныхъ имъ русской литературѣ и просвѣщенію, далеко не послѣдней надо признать ознакомленіе русской публики съ этимъ по истинѣ классическимъ произведеніемъ испанской драмы. Максимъ Ковалевскій.
В этой книжке приведены в порядок — весьма, впрочем, относительный — записи дневника за короткое время, проведенное мною на испанском „этапе». Появление этой книжки в свет вызвано инициативой и настойчивостью А. К. Веронского,— на него, следовательно, ложится и ответственность. Л. Т.
Несколько недель Троцкий провёл в Испании в 1916—1917 год после высылки из Франции.
Маршрут: Сан-Себастьян — Мадрид — Кадикс
I
Два полицейских инспектора дожидались у меня на квартире. Один небольшого роста, почти старик, с плоским русским носом, Акимыч, только повежливее и потоньше, другой — огромный, лысый, лет 45, черный, как смоль. Штатское платье сидело на обоих нескладно, и когда они отвечали, то брали рукою под невидимый козырек.
Чрезвычайная вкрадчивая вежливость старца «Vous nous faciliterez la tache» — Вы нам облегчите задачу (т.-е. не будете оказывать сопротивления). А в обмен на это: «Мы не передадим вас испанской полиции». Поворачиваясь к жене: «Madame может завтра же явиться к префекту» (чтобы получить возможность ехать вслед).
Когда я прощался с друзьями и семьей, полицейские архивежливо спрятались за дверь. Внизу у автомобиля два сыщика, все те же. Инспектора взяли вещи и понесли. Выходя, старший несколько раз снимал шляпу. «Excusez, madame».
Шпик, неутомимо и злобно преследовавший меня в течение двух месяцев, дружелюбно на этот раз поправил плед и закрыл двери автомобиля, и мы поехали.
Скорый поезд. Купе третьего класса. Устроились и познакомились поближе. Старший инспектор — географ. Томск, Иркутск, Казань, Новгород, Нижегородская ярмарка… Говорит по-испански, знает страну. Второй, черный и высокий, долго молчал и сидел в стороне. Но потом развернулся. «Латинская раса топчется на месте, другие ее обходят», заявил он неожиданно, строгая ножом кусок свинины, которую держал в не очень чистой волосатой руке с тяжелыми перстнями. «Что вы имеете в литературе? Упадок во всем. В философии то же самое. Со времени Декарта*252 и Паскаля*253 нет движения… Латинская раса топчется на месте». Я изумленно ждал продолжения. Но он замолчал и стал жевать сало с булкой. «У вас был недавно Толстой, но Ибсен*254 нам понятнее Толстого». И опять замолчал.
Старик, уязвленный этим взрывом учености, стал выяснять значение сибирской железной дороги. Затем, дополняя и в то же время смягчая пессимистическое заключение своего коллеги, прибавил: «Да, у нас есть недостаток инициативы. Все стремятся в чиновники. Это печально, но отрицать нельзя». Я слушал обоих покорно и не без интереса.
За окном стояла ночь, глядеть было некуда, спать от возбуждения еще не хотелось, и это питало беседу. Она свернула на мою высылку и на слежку за мной в Париже. Оба инспектора знали о ней подробно от моих шпиков. Эта тема их зажгла.
Слежка? О, теперь это невозможная вещь. Слежка тогда действительна, когда ее не видно, не правда ли? Но с нынешними путями сообщения это недостижимо. Нужно сказать прямо: метро убивает слежку. Тем, за кем следят, следовало бы предписать: не садитесь в метро, — тогда только слежка возможна. И черный мрачно засмеялся. Старик, смягчая: «Часто мы следим, — увы, — сами не зная, почему».
— Мы, полицейские, скептики, — снова неожиданно заявил черный. — Вы имеете свои идеи. Мы же охраняем то, что существует. Возьмите Великую Революцию. Какое движение идей! Энциклопедисты, Жан Жак, Вольтер. Через четырнадцать лет после Революции народ был несчастнее, чем когда-либо. Прочитайте Тэна. Жорес упрекал Жюля Ферри в том, что его правительство не шло вперед. Ферри ответил: правительства никогда не бывают трубачами революции. И это верно. Мы, полицейские, консерваторы по должности. Скептицизм есть единственная философия, которая отвечает нашей профессии. В конце концов, никто свободно не выбирает своего пути. Свободы воли не существует. Ни свободы выбора. Все предопределено ходом вещей.
И он стал скептически пить красное вино прямо из горлышка бутылки. Потом, затыкая пробкой: «Ренан сказал, что новые идеи всегда приходят еще слишком рано. И это верно».
При этом черный бросил подозрительный взгляд на мою руку, которую я случайно положил на рукоятку двери. Чтобы успокоить его, я положил руку в карман. Мы проезжаем через Бордо. Столица красного вина и вчерашняя временная столица Франции, когда враг подошел слишком близко к Парижу. Лозунг буржуазной Франции: «Граница по Рейну или — столица в Бордо». Едем ландами. Пески. Здесь бонапартисты второго призыва: для укрепления песков Наполеон III насаждал здесь сосновые леса. Много кукурузы. Холмисто. Здесь не боятся цеппелинов. Тем временем старик брал реванш: он говорил о басках, их языке, женщинах, их головных уборах, и прочее. Мы приближались к границе. — Я возил по этой же дороге господина Пабло Иглезиас*255, вождя испанских социалистов, когда его выслали из Франции, — очень хорошо ехали, приятно беседовали, прекрасный господин… Для нас, полицейских, как и для лакеев, — заявил черный, — нет великих людей. И в то же время мы всегда нужны. Режимы меняются, но мы остаемся. — Мы подъезжали к последней французской станции Hendaye.
Pablo Iglesias Posse — Председатель Испанской социалистической рабочей партии 1889 год — 1925 год
— Здесь жил Дерулед*256, наш национальный романтик. Ему достаточно было видеть горы Франции. Дон-Кихот в своем испанском уголку. — Черный улыбнулся с твердой снисходительностью. — А я здесь всегда бы жил — подхватил старик — в маленьком домике и не уставал бы целый день глядеть на море… Ah… Пожалуйте, м-сье, за мной в комиссариат вокзала.
На вокзале в Ируне французский жандарм обратился ко мне с запросом, но мой спутник сделал ему франкмасонский знак. «А, понял, понял, — отвечал тот и, отвернувшись, стал мыть под краном загорелые руки, чтобы показать полное свое безразличие. Но не удержался, посмотрел на меня снова и спросил скептика: — А где же другой? — «Там, у специального комиссара, ответил черный. — Ему нужно все знать», прибавил он вполголоса в мою сторону и торопливо повел меня какими-то вокзальными проходами. «C’est fait avec discretion? N’est ce pas?» (Проделано незаметно, не правда ли?), спросил меня черный. «Вы сможете проехать в трамвае из Ируна в Сан-Себастьян. Вы должны иметь вид туриста, чтобы не вызывать подозрения испанской полиции, которая очень мнительна. И далее я вас не знаю, не так ли?»… Простились мы холодно…
Вагон Topo № 8Compañía del Norte обслуживала маршрут между Сан-Себастьян и Ирун с 1863 года
Черный сел одновременно со мной, но отдельно от меня, в вагон трамвая, который ведет из Ируна в Сан-Себастьян, долго колебался между чувством долга и аппетитом. Ему не хотелось ехать в Сан-Себастьян. Аппетит победил, и полицейский скептик соскочил с трамвая, что-то ворча себе под усы. Я свободен.
Сан-Себастьян, столица басков. Море, грозное без угроз, чайки, пена, брызги, воздух, простор. Неотразимым видом своим море говорит, что человек по природе своей предназначен быть контрабандистом, но что этому мешают побочные обстоятельства.
Испанцы в беретах, женщины в легких вязаньях («мантильях») вместо шляп, больше пестроты и крика, чем по ту сторону Пиренеев. Улица, площадь и опять море. Хорошо, и нет шпиков. Море здесь и в Ницце… Здесь меньше слащавости в природе, больше перцу и соли. Здесь лучше. Но лени много. В магазинах подолгу торгуются, и купцы с «психологией». Банки закрыты, когда ни подойдешь. Набожность. Над моей постелью в отеле поучительная картина: La muerte del Pecador — смерть грешника: двуглавый чорт забирает добычу у опечаленного ангела, несмотря на все усилия доброго аббата. Засыпая и просыпаясь, я размышляю о спасении души. В кинематографе любовники, прежде чем обнять друг друга, обмениваются кольцами при звуках Ave Maria. На перекрестках крайне невоинственные городовые с палками. Формы военные какие-то надуманные, затейливые, но не серьезные.
Счет в отеле мне написали на неведомом (будто бы французском) языке «Par habitation; pour dormir deux jour et par une bain», что примерно означает: «Через поселение, чтобы спать два дня и через баню». Сумма была, однако, проставлена арабскими цифрами и не оставляла, увы, никакого места сомнениям. Сан-Себастьян — курорт и цены курортные. Надо спасаться!
II
В вагоне по пути в Мадрид
Продвигаемся вглубь Пиренейского полуострова. Это не Франция: южнее, примитивнее, провинциальнее, грубее. Общительность. Пьют из меха вино. Много и громко болтают. Женщины хохочут. Три монаха читают в книжке, потом благочестиво глядят в крашеный потолок вагона и шепчут. Много декоративности. Испанцы, завернутые в плащи с красными отворотами или в клетчатые яркие одеяла и шарфы до носов, сидят на скамьях, как нахохлившиеся индюки или попугаи. Они кажутся неприступными. Оказываются болтунами.
В другом купе поют народные песни.
Испанка-прислуга, которая работала в Париже и вернулась в начале войны в Испанию, едет теперь на работу в Мадрид. Хорошее сумрачное лицо. Испанцев немало в Париже, в частности шоферами.
Конфликт из-за окон. Те держат одно окно открытым, эти из протеста открывают все. Но без ссоры. Испанцы все зябли, кутались в плащи и шарфы.
Каменистая степь, холмистая с чахлыми кустарниками и слабосильными деревцами.
Серый рассвет. Дома каменные без украшений. Тоскливый вид. Телеграфные столбы низенькие, как нигде, — нет лесов. Ослы с вьюками по дороге: Испания. Но я-то зачем здесь?
III
Мадрид
Мадрид. Вокзал. Дерут на части. Множество проблематических существований. Разносчики, продавцы газет, чистильщики сапог, гиды, комиссионеры неизвестно чего и всего, попрошайки, нищие и нищия (по старому правописанию) — словом, та толпа, которою так богаты три южных полуострова Европы: Пиренейский, Аппенинский и Балканский.
Станция Ато́ча (исп. Estación de Atocha) — крупнейший железнодорожный узел Мадрида и всей Испании. Один из двух вокзалов испанской столицы — наряду с вокзалом Чамартин
Когда, при въезде в новый город, толпа людей рвет из рук ваш чемодан, и вам одновременно предлагают почистить сапоги — по чистильщику на каждую ногу, — купить газеты, крабов, орехи и пр., вы можете быть уверены, что в городе дурная ассенизация, много фальшивой монеты в обращении, безбожно запрашивают в магазинах, и много клопов в отелях. Несмотря на то, что мне довелось немало постранствовать в моей жизни, я так и не сумел развить в себе на этот счет необходимые органы сопротивления. Оттого в Бухаресте или Белграде я ходил с начищенными, как зеркало, сапогами и с коллекцией фальшивых монет в кармане.
Hotel de Paris, очень скромная гостиница провинциального типа. Никто не говорит по-французски. Я объясняюсь посредством самой первобытной мимики. Испанка Эмилия не знает также языка эсперанто, которого, впрочем, не знаю и я (увы, она, как оказалось, не читает даже и по-испански), но при помощи своих десяти пальцев удовлетворительно объясняет мне цены, которые оказываются выше всяких предположений. Когда я пытаюсь выразить ей эту простую мысль изображением ужаса на своем лице, она скалит крепкие зубы, после чего я вынужден все же платить.
Hotel París — Madrid, Puerta del Sol
Возле королевского дворца мною принудительно овладевает гид (проводник). Он показывает мне церемонию смены караула, которую я вижу и без него. Церемония не лишена красочности со всеми своими декоративными условностями и со своей хорошей военной музыкой. Но все это длится слишком долго, особенно сегодня, так как ко двору должен прибыть в 12 час. 30 мин. новый аргентинский посол Маркос Аввелланезе. Много народу в войлочных туфлях тихо мокнет под дождем. Высоко нагруженные двухколесные повозки с мулами или ослами в запряжке медленно ползут мимо. Мальчишки выкрикивают газеты, а затем играют в пуговицы на мокром песке. Показываются пышные придворные коляски. Мчатся верховые придворные чины с развевающимися фалдами. Посол в треуголке с плюмажем и седой бородой поворачивается направо и налево. Из окон дворца глядит генералитет с лентами через плечо, а гид пытается в угловом окне различить короля. Но это уже очевидно для того, чтобы терроризировать меня при расплате.
Потом я осматриваю с ним, опять-таки в порядке принуждения, коллекцию старого оружия, при чем он на ужасном французском языке дает мне объяснения, которые я мог бы тут же прочитать на карточках и без него.
В строящемся соборе гид, овладевший мною окончательно, показывает мне гробницы испанских грандов, откупивших часть собора для себя и членов своей семьи. Они уже занимаются сами отделкой своих вечных квартир, и тут царит чудовищная роскошь. На некоторых из этих мраморных ниш плакаты о сдаче в наем. Одна из них снята недавно королем под королеву Мерседес, как сообщает почтительно проводник. Затем он проводит нас по самому высокому в Мадриде мосту и хвалит его преимущества для самоубийц.
За завтраком в отеле «Voyageur de commerce» странствующий голубоглазый коммерсант, француз и даже парижанин, жалуется на леность и непредприимчивость испанцев. Работают во Франции, в Англии и, к несчастью, в Германии. Но не здесь. На чьей они стороне? Скорее на немецкой. Здесь и сейчас 35.000 немцев, которые работают и пользуются влиянием. В Барселоне иначе, там французский дух, но здесь — все германофилы. В Мадриде у людей даже не хватает инициативы наживаться на войне.
Отзывы коммерсанта обо всех вопросах и в частности о немецкой музыке отличаются твердостью и определенностью. Вагнера он, разумеется, презирает. Вот итальянская музыка — это другое дело. Я уволен, — объясняет он всяким и каждому, боясь, чтобы его не приняли за дезертира, и слегка показывает сухую левую руку. Это не мешает ему играть на стареньком инструменте сладчайшие романсы.
Кафе Universel полным-полно. Лица более разнообразны, чем за Пиренеями, от цыгана-конокрада до профиля Юлия Цезаря. Уже при входе поражает страшный крик.
Все разговаривают полным голосом, чрезвычайно жестикулируют, хлопают друг друга по плечу, хохочут, пьют кофе и курят.
Два рода монументальных зданий выделяются в Мадриде: церкви и банки.
Старая Испания вкладывает свои капиталы в церкви. Маркизы и графы тратят еще и ныне миллионы на свои фамильные гробницы и заказывают на вечные времена молебны за упокой своих душ. Их мраморные ящики с золотом на виду у всех, как неопровержимое свидетельство их прочных отношений с небом. Но главную массу своих денег Испания несет не в церкви, а в банки. И в борьбе за душу Испании банки сооружают здания-храмы подавляющей пышности. Их много. Они чередуются с церквами и с огромными кафе.
Вот строящийся храм банка Rio de la Plata…
Было бы, однако, неправильно представлять себе взаимоотношения между этими двумя устоями, церковью и банком, в виде ожесточенной борьбы. Те миллионы, которые уплачиваются благочестивыми графами за привилегированные гробницы, вносятся святыми отцами в банки. А банки, в свою очередь, финансируют все, в том числе и построение соборов.
Первый раз я в городе, где я никого не знаю, и меня никто не знает: никто в буквальном смысле слова. Кроме того, я не знаю языка и, когда сижу в кафе и слышу быструю разговорную речь, я не понимаю ни слова. Идеальные условия для изучения страны. Впрочем, я к этому не готовился.
Мадрид вполне большой город, особенно вечером при электричестве и газе. После Парижа с его потушенными (из-за цеппелинов) фонарями, завешенными окнами, ночной Мадрид — в центре города прямо ослепил меня. Здесь живут поздно — до часу, до двух. После полуночи кафе еще полны, улицы ярко освещены. В Париже ночная жизнь очень развита в мирное время, но только в определенных частях города. Большинство же улиц трудящегося и вообще делового Парижа затихает к 10 часам. Театры заканчивают свои представления к 11 — 11 1/2 часам. На улице и в кафе остается только гулящая, кутящая публика в собственном смысле слова, в подавляющем большинстве иностранцы, с высоким процентом русских. В Мадриде же ужинают в 9 — 10 час. Театры начинают открываться только в это время (10 — 11 час.) и заканчиваются к часу ночи. Ритм жизни ленивый. Несмотря на свое электричество и пышные банки, Мадрид провинциален. Суетлив без деловитости. Нет промышленного темпа. Много лицемерного благочестия, декорум добрых нравов соблюдается строже. На улицах проституция не бьет в глаза, как в городах Франции. В кафе очень мало женщин: это, очевидно, не принято. Пьют больше кофе, мало — абсент. Сидят и разговаривают, как люди, у которых много времени. Газет в кафе нет, нужно приносить свои. Зато сами кафе огромны — не как в Париже.
На лицах видна старая раса, но и запущенность; в мускулах лица, как и тела, нет делового напряжения, как в глазах нет сосредоточенности. «Время у испанца нипочем, — жаловался француз-коммерсант. — С ним нужно несколько часов поговорить обо всем и потом немножко о деле. А затем он скажет: приходите ко мне еще. При этом он угостит вас обедом, поведет на бой быков, заплатит за вас, но дело сделает не скоро».
Испания, поскольку я ее видал (почти не видал), похожа на Румынию или вернее: Румыния — это Испания без прошлого.
Новая почта с колонками, башенками и вышками. Архитектура храма господствует здесь. Почту иронически называют Notre Dame de Poste — Храм Пресвятыя Почты.
Но вот подлинный храм искусства — мадридский музей. «Насчет здания, освещения — это ничто, у вас есть Лувр, Люксембург, Версаль (испанцы принимают своего собеседника за француза). Но картины у нас лучше». Лучше ли, чем в Лувре, не знаю, но прекрасен музей Мадрида. После сутолоки мадридских улиц, где я себя чувствовал безусловно лишним, я смотрел с радостью на неоценимые сокровища мадридского музея и чувствовал по-прежнему элемент «вечного» в этом искусстве. Рембрандт… Рибейра… Картины Боса (Ван Акен), прекрасные по своей гениальной наивности и жизнерадостности… Старик-сторож дал мне лупу, чтобы рассмотреть маленькие фигуры крестьян, осликов и собак на картинах Миеля*257.
Но в то же время чувствовалось, что мы отошли от старого большого искусства на огромную историческую дистанцию. Между нами и этими стариками — отнюдь не заслоняя и не умаляя их — стало до войны новое искусство, более интимное, более индивидуалистическое, нюансированное, более субъективное, более напряженное… Война, вероятно, надолго смоет эти настроения и эту манеру — массовыми страстями и страданиями, — но в то же время это никак не может означать простого возврата к старой форме, хотя бы и прекрасной, к анатомической и ботанической законченности, к рубенсовским бедрам (хотя бедра, вероятно, будут играть в новом, повоенном, жадном к жизни искусстве большую роль). Трудно гадать, но из тех небывалых переживаний, какими захвачено непосредственно почти все культурное человечество, должно родиться новое искусство.
Молодые художники, да и старые, обходя войну, боятся, не зная, с какой стороны подойти (разумеется, речь не о тех, у которых штандарт скачет). В этом уклонении от страшнейшего и величайшего события человеческой истории выражается сознание того, что старые настроения и приемы не подходят к новым формам и масштабам жизни. Необходимы какие-то новые углы зрения, подходы, манеры, необходима трансформация художнической психики. Это происходит где-то и у кого-то, и это скажется. А пока…
В неприветливых полутемных залах музея идет непрерывная работа: стоят в разных местах десятка два мольбертов, художники, художницы, молодые и старые, прилежно копируют Веласкеса, Мурильо, Греко*258. Признаться, я не заметил ни одной сколько-нибудь сносной копии. О современной испанской живописи не имею никакого понятия, но если судить по этим копиям…
Когда мы выходим из музея, оказывается, что дождь за это время шел нещадный, все омыл, освежил и преобразил. Перед музеем сидит, как бы на страже артистического прошлого своей родины, на монументальном кресле последний великий художник Испании, старик Гойа*259. Его всего облило водой, и под мясистым носом у него сверкает на солнце большая прозрачная капля.
Сегодня получил из Парижа посланное вдогонку письмо с адресом французского социалиста-интернационалиста Депре*260. Он здесь директором страхового общества. Я разыскал его. Несмотря на свое буржуазное общественное положение, он целиком против патриотической политики своей партии, за Циммервальд*261 и Кинталь. Он познакомил меня с политикой испанской социалистической партии: целиком под влиянием французского социал-патриотизма. Серьезная оппозиция в Барселоне, у синдикалистов.
— В национально-расовом смысле нет большой разницы между испанцем и французом, — говорил Депре. — Испанец — это необразованный француз. Конечно, у них есть бой быков, но это, в конце концов, частность. Леность? Это преувеличение. У меня в бюро 15 испанцев. Я получаю от них ту же сумму труда, какую получал бы от 15 французов. Нужно только уметь подходить к ним и просить о работе, как об услуге.
Французский язык не знает ударений. А испанцам ударение необходимо. Стремление к внешней изобразительности. У них вопросительный знак ставится в начале фразы, а не в конце, чтобы подготовить и выражение лица и интонацию. Испанцы очень синематографичны. Противопоставление испанской грации парижскому шику здесь очень в ходу.
Не знаю, как обстоит дело на этот счет в Севильи и Гренаде, словом, в настоящей Испании, но здесь, в Мадриде, испанская грация остается все же в значительной мере лишь провинциальным отражением парижского «шика».
Совершенно очевидно, что нужно посмотреть бой быков: Испания нейтральна и потому во время всесветного боя людей не согласна лишать себя боя быков. Почему, впрочем, бой быков? Между быками нет боя. Есть бой между быком и человеком. Едем на трамвае за город. Осень, дождик. Последний в сезоне бой быков отменен. Желающим предлагается посмотреть скачки, которые происходят тут же. Возвращаться, — но куда? Посмотрим скачки. Несколько жадных банд (народу немного). Все друг друга знают. «Отпрыски» в цилиндрах. Все кланяются. Дама пожилая, с тройным подбородком. Все приседают перед нею. Гусары королевские. Дождь. Ставки. Пари. Один жокей убился, до полусмерти (лошадь слишком близко шла к барьеру). Его вынесли в бессознательном состоянии. Конюха вели лошадь с окровавленной ногой. «Он ее раздавил своим весом», кричит какой-то толстяк в цилиндре на полумертвого жокея. В общем безобразная картина.
Мадрид. В казарме гусаров Павия. 1920
Под отели переделывают старые здания с бесконечными коридорами, закоулками, уступчатыми переходами и проч.
В то же время строятся огромные новые отели — Palace Hotel с необъятным кафэ, одним из самых колоссальных во всей Европе. Чуть не весь Мадрид может одновременно играть на бильярдах этого кафэ. На публику обрушивают бесконечные синематографические представления, музыку, пение… Целая стена отведена для чистки сапог со всеми необходимыми аппаратами. Тут же автоматическая гадалка — с чучелом цыганки — за 10 сантимов выкидывает вам листок вашей судьбы. Но сейчас Palace Hotel почти пустует: война. Чистка сапог. Limpia Botas — это культ. На Puerta del Sol существует целая «фабрика» чистки сапог. Десятки мужчин и женщин сидят в два ряда. Внизу на коленях два ряда чистильщиков. Старый Мадрид мрачен, здания ужасны по неприспособленности и запущенности.
На окраине встречаются такие же заброшенные типы, как у нас в Николаеве или Кишиневе. Многие спят под заборами днем, на сырой земле, в поле.
По улицам движется множество ослов, с большими корзинами по бокам и с восседающей сверху корзины крестьянкой. Это осталось совсем таким, как было во времена Дульцинеи Тобозской*262 и даже во времена ее отдаленной прабабки.
По ночам крики на улице. Вы просыпаетесь иногда в ужасе, думая, что пожар (буквально). Оказывается: разговаривают под окном. Не ссорятся, а именно беседуют. Несмотря на испанское благочестие, попы открыто курят на улицах.
Я хотел посетить секретаря социалистической партии Ангиано. Но оказалось, что он посажен в тюрьму дней на 15 за непочтительный отзыв о каком-то католическом святом или учреждении. Пятнадцать дней — пустяки. Во дни оны Ангиано в этой самой Испании просто-напросто сожгли бы на ауто-да-фе. Пусть скептики отрицают после этого благодетельность демократического прогресса.
IV
Тюрьма
1916 года 10 ноября. Вчера, в четверг 9 ноября, горничная скромного маленького пансиона, где устроил меня Депре, вызвала меня таинственными жестами в коридор. Там стояли два очень определенной интернациональной внешности господина, которые без большого дружелюбия стали объяснять мне что-то по-испански. Я понял, что за мной явились полицейские, и то, что пришло два, а не один (третий, как потом оказалось, ожидал на улице), означало, что речь идет отнюдь не о простой справке о моих документах. Нужно сказать, что раз или два я наполовину замечал слежку за собой на улице, но, утомленный ею в Париже, не обращал внимания. Тем более, что и выбора-то особенного у меня не оставалось. Я пригласил посетителей в комнату, где один предъявил мне свою агентскую карточку. Это был высокого роста субъект с искалеченным глазом и крайне противным видом. «Parlez vous francais?» (Говорите ли по-французски?), спросил он вдруг, как бы найдя что-то, после тщетных попыток объясниться по-испански.
«Oui, je parle francais», спешно ответил я с облегчением. Но он-то, оказалось, не знал ни слова. Этот диалог повторялся со мной в Испании не раз. «Parlez vous francais?» спрашивает вас собеседник после напрасных усилий объясниться с вами на языке Сервантеса. А затем оказывается, что кроме этой фразы он по-французски не знает ни слова. Но эта единственная фраза служит испанцам как бы отдушиной.
Пришлось за ними следовать. В помещении префектуры вышел на лестницу какой-то средне-полицейского вида господин, справился о моей фамилии и в ответ сказал: «tres bien, tres bien»… покачивая головой, с видом укоризны. Потом отдал приказ моим провожатым куда-то отвести меня. «Значит я арестован?» спросил я. «Да, por una hora, dos horas (на час — на два), — ответил он, — нам нужно только разузнать про вас…» Меня отвели в какую-то канцелярию, где я уселся на кожаном диване в позе человека, которому нужно подождать четверть часа — в пальто, с палкой в руках, с шляпой на коленях. Так, почти не меняя позы, я просидел до 9 часов вечера, т.-е. около 7 часов под ряд. Это было мучительно. Ни один из чиновников полиции не понимал ничего на иностранных языках, как я ничего не понимал по-испански. Пребывание на глазах людей в течение почти трети суток утомило чрезвычайно. Я получил, правда, за это возможность наблюдать испанскую полицию в действии, или, — чтобы быть более точным, — в бездействии. Чиновник сменял чиновника, но никто ничего не делал. Один присел за пишущую машину, пощелкал минуту, потом раздумал и бросил. Остальные даже не пробовали. Разговаривали, показывали друг другу фотографические карточки, даже боролись в соседней комнате. Приходило за это время десятка два человек с улицы, то в сопровождении полицейских, то самостоятельно, за справками или с жалобами. Все больше убогая, рваная публика. Нельзя сказать, чтобы полицейские обращались грубо. Наоборот, не без южного добродушия и спокойствия. Всегда ли дело так обстоит, или сдерживало отчасти присутствие иностранца, не знаю, но думаю, что испанцы вообще не свирепы, т.-е. не утруждают себя профессиональной свирепостью.
В 9 часов вечера меня повели наверх, в какой-то священный кабинет, где уже был в сборе весь полицейский синклит. Спросили, кто я и откуда, ожидая, по-видимому, уклончивых ответов и готовясь меня тут же изобличить. Посредником был переводчик, который очень плохо говорил по-французски, еще хуже по-немецки, но который заявил, когда узнал, что я не говорю по-английски, что он владеет этим языком, как испанским.
Я объяснил, что выслан из Франции, где защищал «пацифистские идеи» (мои единомышленники да простят мне это злоупотребление терминологией, допущенное в интересах упрощения беседы с испанской полицией). «А не были ли вы в Циммервальде?». «Был. Об этом было напечатано в разных газетах». «А какое предложение вы там внесли? — Речь шла, очевидно, о проекте манифеста. Я ответил, что выступал и там, разумеется, в духе пацифистских взглядов. «Почему не возвращаетесь в Россию?». Я и это объяснил. «Вы русский?». Я хотел показать удостоверение моего подданства, выданное мне русским консулом в Женеве в начале войны. Но они совершенно не поинтересовались бумагой, переглянувшись со словами: «Это бумага 1914 года». Они видимо кокетничали своею осведомленностью. Для меня стало совершенно ясно, что они получили подробные сведения обо мне от парижской полиции и русской агентуры.
В результате всех разговоров, шеф, маленький лысенький человек со слащавой физиономией, заявил через переводчика, что испанское правительство не считает возможным терпеть меня на своей территории, что мне предлагается немедленно покинуть Испанию, а впредь до этого моя свобода будет подвергнута «некоторым ограничениям». «А нельзя ли знать причину?». «Ваши идеи — слишком передовые (trop avancees) для Испании», ответили мне чистосердечно через переводчика. После этого «шеф» в моем присутствии объяснил кривоглазому агенту (он присутствовал тут же, почтительно вытянувшись), что со мной необходимо обращаться, как с «кабальеро», что я человек книжный, что дело идет о моих «идеях», и потребовал, чтоб он это передал каким-то инспекторам.
Тем временем полицейский переводчик откровенничал со мной. «Вы поймите, мы не можем, мы очень жалеем, — говорил он самым чувствительным голосом. — Сколько уж было у нас покушений на короля… Вы себе представить не можете, сколько мы тратим денег на преследование анархистов. И потом Россия делает такие затруднения нашим испанцам, которые туда направляются, что ужас».
Таким образом я отвечал одновременно и за испанских анархистов и за русскую полицию.
Во время допроса какой-то шикарнейший полицейский субъект (все они в штатском) в пестром жилете и цилиндре, надушенный, с сигарой влетел в комнату и очень довольный собой и всем миром покровительственно поздоровался со мной и потом неожиданно: «Comment vous portez vous?» (Как поживаете?). Хотел ли он хвастнуть французской фразой или иронизировал, или, наоборот, проявлял любезность, не знаю. Не без удивления я ответил почти автоматически: «Merci, et vous?» (Спасибо, а вы?). Потом он упорхнул.
Меня снова свели в ту же комнату внизу. Здесь я обедал (принесли из соседнего ресторана) и оставался еще до двенадцати часов ночи.
Туда же вызвали ко мне, по моему требованию, Депре, который решил немедленно же предпринять некоторые шаги.
В 12 часов агент на извозчике отвез меня… по дороге я понял куда — в тюрьму.
Мой провожатый, все тот же кривоглазый сыщик, оказался уже изрядно пьян. Шеф ему при мне выдал за что-то 5 песет; он благодарно поклонился, сломившись вдвое, и через два часа явился за мной в состоянии полного блаженства. Так как ему приказано было быть вежливее со мной, как с «кавалером», и так как он был сильно пьян, то он положительно не давал мне покоя. Хлопая по плечу, разговаривал без конца, разумеется, по-испански, перебивая себя словами: «Parlez vous francais, monsieur?». В экипаже он совсем расчувствовался, объяснялся в любви русским, англичанам, французам и бельгийцам… «Кто я такой, — говорил он, — солдат. Я выполняю, что мне приказано. У вас идеи, — он указал на мой лоб. — Дети у вас есть?» — спросил он неожиданно. Я ответил. «У меня пятеро: мал-мала меньше». Он это говорил по-испански, но выходило, в конце концов, то же самое, особенно, когда он показывал, что самого маленького мать кормит грудью. Потом он вдруг зажег спичку в закрытом экипаже, поднял ее к своему лицу и стал показывать, как его изуродовала американская пуля: вошла выше правого глаза, прошла через нос и изуродовала левый глаз. После этого он вернулся и, когда оправился, поступил в сыщики. Американец — это проклятый народ. Но русские… — и он снова стал говорить о своей любви к русским и к союзникам вообще. Он пробовал меня угощать папироской, почти тыча ее мне в рот, потом решил меня во что бы то ни стало угостить пивом, остановился перед пивной, стал требовать пива — и хотя ему поручено было перевести меня в полночь именно для избежания посторонних глаз, он умудрился собрать вокруг экипажа порядочную толпу. Во всей этой сцене было нечто чрезвычайно русское, особенно, если прибавить, что этот самый чувствительный шпик, прежде чем ему приказали обнаружить вежливость, был со мной крайне нагл и в отеле при аресте даже подталкивал в спину, приговаривая: pasade. Он очень огорчился, когда я отказался, предложил кофе, показывал, что платить будет он, вообще был назойлив и жалок до последней степени. Кончил тем, что выпил пива с извозчиком, выпил еще, — и мы поехали дальше.
Тюрьма, старая знакомая, в общем и целом всегда одна и та же.
Входные ворота в Образцовую тюрьму, фотография 1905 года
Солдат со штыком стоит под фонарем и, закинув ногу за ногу, читает газету.
Сторож пропускает нас внутрь. И стены, и коридоры, и запах тюремный вот уже почти десять лет, как я не видел и не обонял этого изнутри. Дежурный помощник начальника с расстегнутым воротом уже ждал нас. Сыщик и ему рассказал, что я caballero, но тот и так уже знал, что со мной полагается «тонкое обращение».
Осмотр вещей в центре тюремной «звезды», в пересечении пяти корпусов, в четыре этажа каждый. Лестницы железные висячие. Тишина, особая, тюремная, ночная, насыщенная тяжелыми испарениями и кошмарами. Скудные электрические лампочки в коридорах. Все знакомое, все то же. Я взошел на центральную площадку и оглядывал корпуса. Из окошечка контрольной будки высунулся не то помощник, не то старший надзиратель и вежливо предложил мне знаками снять шляпу. «No es iglesia» (не церковь), ответил я ему на приблизительном испанском языке. Подбежал к нему сыщик и стал уговаривать, чтоб он меня не трогал. Тот не настаивал.
Вещи просматривали (карманов из вежливости не обыскивали), отобрали нож и ножницы (в некоторых отечественных тюрьмах отбирают также подтяжки, — тут оставили), деньги отобрали. Одноглазый сыщик всячески вокруг меня увивался, хлопал дружески по спине и на прощание протянул руку. Я потянулся за надзирателем по коридорам и лестницам. Грохот отворяемой железом окованной двери. Вхожу. Большая комната, полутьма, ковер на полу, скверный тюремный запах, жалкая кровать, внушающая недоверие… Надзиратель указал мне где что (электрическую лампочку забыли вставить), дал две спички и ушел, громыхая дверью. Я остался один. Было около часу ночи. Чувствовалась усталость после богатого событиями дня. Однако, прежде чем ложиться в кровать, я решил снарядиться (в Николаевской тюрьме или в Херсонской, 18 лет тому назад, я не был так осторожен): застегнул все пуговицы и укрылся своим пальто. Открыл форточку. Веяло прохладой. Тут только мне стала ясна вся несуразность случившегося: каким это образом я оказался в Мадриде в тюрьме? Вот уж не ожидал. Правда, меня выслали из Франции. Но я жил в Мадриде, как на железнодорожной станции, дожидаясь своего поезда, списывался с Гриммом1 и Серрати*264 о переезде в Швейцарию через Италию, ходил в музей, глядел Гойю и Греко, был за тысячу верст от испанской полиции и юстиции. Если принять во внимание, что я в первый раз в Испании, прожил всего какую-нибудь неделю в Мадриде, не знаю испанского языка, ни с кем не виделся, кроме Депре, не посещая никаких собраний, то арест мой предстанет во всей своей нелепости.
Я лежал в постели в мадридской «образцовой тюрьме» и смеялся. Смеялся, пока не заснул. Спал крепко. Утро. В камере два окна, завешенные ситцевыми наволочками. На кровати подозрительная, но все же простыня. В углу вежливо заставлено подобием ширмы. Два угловых шкафика, вделанных в стену, со стеклом. Деревянное кресло. Столик. Умывальный столик под водопроводным краном. Над столом распятие на стене. На полу ковер. Все грязно и проплевано, но, во-первых, не так все же, как могло бы быть, а, во-вторых, коврик, и занавески, и шкафчики, и два полотенца у умывальника, — совсем не по тюремному штату. Позже, на прогулке, мне объяснили, что в этой тюрьме есть камеры платные и бесплатные: буквально. Платные в свою очередь делятся на два класса: первый — цена номера 1 песета 50 сант. в сутки и второй — по 75 сант. в сутки. Всякий арестант в праве занять платное помещение, хотя и не в праве отказываться от бесплатного. Моя камера — платная, первого класса. Занавески на окнах, как оказывается, это чтобы не видно было решеток и чтобы комната походила по возможности на отдельную.
Я нигде не слыхал о тюрьме из трех классов и о платных камерах. Но, в конце концов, приходится признать, что испанские буржуа только последовательны. Почему должно быть равенство пред тюрьмой в обществе, которое целиком построено на неравенстве и расчленяется на три класса: имущий, неимущий и промежуточный.
Образцовая тюрьма. Интерьер, 1905 год
На прогулке же я узнал, что обитатели платных камер пользуются еще одной важной привилегией: они гуляют два раза в день по часу, тогда как остальные — всего раз. Это опять-таки правильно. Легкие арестантов, которые платят ежедневно полтора франка, имеют право на большую порцию чистого воздуха, чем легкие, которые дышат бесплатно.
Из журнала La Ilustración Española y Americana, № XLVIII, 30.12.1883 г
Моими товарищами по прогулке были сплошь интересные персонажи. Худощавый кособокий немец с шарфом и в суконных башмаках. Говорит бегло на четырех языках. Бросил изучать русский только потому, что очень трудно. «Вам хорошо, — объясняет он мне, — русский язык так труден, что все остальные вам даются легко». Он сразу овладевает мною и знакомит меня с остальными. Бритый, в черном, с гладко причесанными блестящими волосами — это кубанский испанец или испано-американец. Ничего особенного. Не то убил, не то ранил свою жену.
Вон тот, в синей паре с безукоризненной складкой, в желтых башмаках и берете — это известный, выдающийся, виднейший вор. Его даже в газетах называют королем воров… Впрочем, может быть, это и преувеличено, — говорит немец тоном зависти.
Третий — лохматый, толстый, черный, в бархатном костюме — прибыл только сегодня. Кто он, неизвестно. Кубанец сразу прозвал его — очевидно, за внешний вид — Санхо-Пансой*265. Король воров оказался очень любезным, хотя и сдержанным собеседником.
— Проклятая война. Из Парижа? А как теперь в Париже полиция? Вена — прекрасный город. Ринг, Кернтнерштрассе… Вы были в Лондоне? О, имеет свои преимущества. — Все это мимоходом.
— Вы, по-видимому, хорошо знаете Европу?
— Да, недурно. И обе Америки то же.
— Но в России вы не были?
— Был. Во время войны. Раньше в Лодзи, а когда немцы туда пришли, я переехал в Варшаву. Там было одно хорошее предприятие, на восемьдесят тысяч франков…
Тут он оборвал себя и не стал продолжать. Я тоже не смущал его профессиональной скромности. Помолчали.
— А с русской полицией у вас не было неприятностей? — спросил я осторожно.
— О, нет. Только паспорта у вас спрашивают слишком часто.
Из России он перебрался каким-то образом в Венгрию, из Венгрии — в Италию, оттуда — в Испанию. Здесь его забрала полиция — «без всякого смысла». Газеты, видите ли, слишком много писали о нем после его возвращения, делали ему нелепую рекламу, — и вот результат. Проклятая война расстраивает все планы.
— А какого вы мнения о Канаде? — спрашивает он меня неожиданно, — я думаю туда съездить.
— Канада? — отвечаю я нерешительно. — Там, знаете, много фермеров и молодой буржуазии, у которой должен быть культ собственности, как, например, в Швейцарии.
— Гм… Да, это возможно, — говорит он с раздражением, — весьма возможно.
Вечером приехал в тюрьму одноглазый шпик и заявил мне, точно о совершенно новом факте, — что правительство меня высылает из Испании и предлагает выбрать страну. Как будто вчера ничего не было говорено. Но на сей раз он от мадридского градоначальника. Отвечаю: пока держите в тюрьме, не предприму никаких мер к переселению в другую страну. Если ваше правительство хочет, чтоб я выехал, пусть даст мне срок и свободу. Обещал ответ завтра или послезавтра.
Переводчиком между мной и шпиком (с ним — помощник начальника тюрьмы) служил кособокий немец. Он очень робел и переводил мои слова, смягчая.
V
Суббота. Сегодня утром опять принесли грязную жижу под видом кофе. Не пил и не ел в течение 30 часов. Слабость во всем теле, но голова работает ясно. Решил написать письмо министру внутренних дел (по-французски).
«Господину министру внутренних дел.
Joaquín Ruiz Jiménez — Министр внутренних дел Испании в период 30.04.1916—19.04.1917
Господин министр! Имею честь предъявить вам самый энергичный и торжественный протест против действия мадридской полиции в отношении меня.
Меня арестовали третьего дня в 2 часа пополудни и заключили в тюрьму — не только против всяких прав, но и против здравого смысла.
Я выслан из Франции за свою так называемую пацифистскую деятельность. Здесь нет надобности расследовать, в какой мере эта высылка была основательна или же объяснялась влиянием военной нервозности на французскую полицию. Но во Франции меня не арестовывали. Меня письменно пригласили в префектуру и дали мне срок, который, вместе с отсрочками, предоставил в мое распоряжение два месяца для устройства моих дел.
Здесь, в Мадриде, меня арестовали без каких бы то ни было объяснений, кроме следующей, почти классической, фразы: «Ваши идеи слишком передовые для Испании».
Я не знаю, достаточно ли и каким путем мадридская полиция осведомлена о моих идеях. Я их выражал в течение моей двадцатилетней сознательной жизни в книгах, брошюрах и статьях русских, немецких и французских, но никогда — по-испански… В префектуре Мадрида я имел случай констатировать, что там не имеют никакой идеи о моих идеях. Но я и вообще не думаю, что можно заключить в тюрьму за «идеи», которые данное лицо не только не применяло, но и не выражало в соответственной стране, тем более, что это лицо не имеет и материальной возможности выражать свои идеи. Я в первый раз в Испании. Всего десять дней, как я приехал в эту страну. Я не владею испанским языком. У меня нет никаких знакомств во всей Испании. Согласитесь, что идеальные условия для исключения какой бы то ни было возможности угрожать безопасности чего бы то ни было. Почему меня арестовали? — вот вопрос, который осмеливаюсь вам поставить, господин министр.
Вчера прислали ко мне в тюрьму агента охраны, который мне повторил, что я должен покинуть Испанию и немедленно указать, в какую страну я хочу направиться. Но сейчас я не имею возможности свободно выехать куда бы то ни было: предварительно нужно получить согласие соответственного правительства и особенно после ареста в Мадриде, ибо, господин министр, ни один человек в Европе и во всем мире не захочет поверить, что я был арестован в Мадриде без всякой, не только осязаемой, но и умопостигаемой причины. Своими мероприятиями мадридская полиция создает вокруг меня легенду, которая материально мешает мне покинуть страну, несмотря на мою готовность. Не дожидаясь постановления о моей высылке из Испании, еще накануне моего ареста я предпринял необходимые шаги, чтобы выехать в Швейцарию. Ныне эти шаги прерваны. В тюрьме я не могу ничего сделать, для того чтобы получить — наряду с полицейским приказом о выезде — также и материальную возможность выполнить этот приказ. Мне не остается ничего другого, как пассивно дожидаться дальнейших мероприятий испанской полиции и протестовать против ее поистине средневековых методов.
Примите, господин министр, выражение моих изысканнейших чувств».
Из-за писания письма да еще из-за слабости не пошел на прогулку. Но не успел кончить, как позвали куда-то. Оказывается, для антропометрических измерений. Обширная часть тюрьмы отведена под это учреждение. Целая стена занята ящиками, которые заполнены карточками в алфавитном порядке. Есть, стало быть, область, где Испания идет вполне в ногу с «передовыми идеями» («ваши идеи слишком передовые для Испании», — сказали мне в префектуре). Мне предложили испачкать свои пальцы в типографской краске и дать их оттиск на карточках. Я запротестовал. «Но это обязательно, — повторял изумленно чиновник, заведующий антропометрией. — Всякий, проходящий через нашу тюрьму, подвергается дактилоскопии».
— Но я протестую именно против того, что меня заставили пройти через вашу тюрьму.
— Но мы тут не при чем.
— Но я только вас и вижу перед собой.
И т. д. и т. д. Известный диалог.
— Но мы обязаны будем применить силу.
— Что ж? Надзиратель может мазать мои пальцы и печатать их, я лично не «пошевелю пальцем», — на этот раз в буквальном смысле слов.
Так и было. Я глядел в окно, а надзиратель вежливо пачкал мою руку, палец за пальцем, и накладывал раз десять на всякие карточки и листы, — сперва правую руку, потому левую. Дальше мне предложили сесть и снять обувь. Я отказался. Тот же диалог, но в несколько более повышенном тоне, по крайней мере, с моей стороны. Пригласили старшего помощника, вежливого, как и все. «Parlez vous francais?», — говорит он мне. «Oui, monsieur» — отвечаю я ему с облегчением, ибо разговор с остальными происходил на импровизированном эсперанто. Но повторилось то же: новопришедший кроме фразы «говорите ли вы по-французски» ничего по-французски не знал. Позвали переводчика-арестанта. Я объяснил, что ничего против них лично не имею, ценю их вежливость, но что не желаю подвергаться добровольно унизительной процедуре, пока мне не скажут, в чем я обвиняюсь. В конце концов, меня неожиданно отпустили на свидание, найдя в этом выход из положения.
Пришли ко мне Депре с одним из членов Центрального Комитета испанской социалистической партии. Оказывается, что Депре уже предпринял некоторые шаги. Кто-то отправился к министру внутренних дел, кто-то к Романонесу. Началась маленькая кампания в прессе. «El socialista«*266, весьма франкофильский, напечатал статью по поводу моего ареста; в какой-то газете («скорее германофильской») появилась о том же заметка. Еще важнее показалось мне то, что Депре прислал консервов и даже… варенья. Я набросился на все это после долгого поста с великою жадностью… Тюремные надзиратели, как и более высокое тюремное начальство, производят впечатление добродушия и южной мягкости. Не видно ни натасканного зверства, ни внутренней угрюмости. При противодействии теряются.
Столкнулся с тюремным священником. Большинство попов здесь на стороне центральных империй и потому ведут пацифистскую линию, из опасения, чтоб Антанта не втянула Испанию в войну на своей стороне. Поп выразил свои католические симпатии моему пацифизму. Но в то же время прибавил в утешение: «Paciencia, paciencia» (терпение, терпение).
6 часов вечера. Тихо. Надзиратель приходил в последний раз с арестантом, заведующим хозяйством. Принесли мне три яйца. Спросил, не холодно ли с открытыми окнами. Этот вопрос надзиратель задает каждый раз, когда входит. Я успокоил его, объяснив, что у меня окна открыты и зимою всю ночь. «Вы очень крепки», говорит надзиратель, небольшого роста, худощавый человек, и показывает мне, как он дрожит ночью на дежурстве. А уголовный эконом, добродушнейший и глупейший парень, который обкрадывает меня в соответствии со своим двойным званием уголовного и эконома, одобряюще хлопает меня по плечу. Потом прощаемся, надзиратель медленно закрывает дверь, запирает ее на ночь, и я один. Теперь уж ничто не станет беспокоить меня. Это самое лучшее время во всех тюрьмах. Как хорошо было бы сидеть так до двенадцати часов, если бы свет и чай. Но для чаю нужен чайник (машинку мне прислал Депре), а электричество у меня проведут только завтра, по особому заказу. Чтобы пользоваться электричеством до часу ночи, нужно платить два с половиною франка в месяц. Она прямо-таки удивительна, эта мадридская тюрьма. Здесь все можно иметь: хорошую комнату, пиво, вино, табак, свет до поздней ночи, — нужно только платить. Этот тюремный либерализм имеет под собой несомненно фискальные мотивы. Сдавая эти «номера» в наем более зажиточным из своих невольных постояльцев, государство наводит экономию на тюремных расходах. А при вечно дефицитном испанском бюджете этот вопрос немаловажен… Кашляющий кособокий немец оказывается, на поверку, не немец, а испанец или, может быть, испанский еврей. Жалкий хвастунишка. У него дядя, по его словам, председатель окружного суда в Мадриде. Сам он был торговым агентом, но со времени войны связи оборвались, он стал учительствовать, отец двух его учеников дал ему сто песет для уплаты куда-то за экзамены, а у него случилось экстренное семейное обстоятельство и пр.
Про короля воров он сообщил любопытные подробности. Тот вернулся из заграничных гастролей во время войны, имея 50.000 франков в кармане: не остаток ли это от варшавской операции, о которой сам король мне глухо упоминал? В Мадриде он сейчас же вошел в общество кутящей молодежи, проводил очень весело время со своими молодыми, нередко весьма аристократическими друзьями, от которых он ничем не отличался и — меньше всего — манерами. Многих из этой молодежи он подбивал на кражи у своих родных. Те усваивали приемы отмычки так же легко, как их наставник — аристократические манеры. В конце концов, о нем заговорили, газеты называли его «графчиком»; полиция заинтересовалась им, произвела обыск и нашла воровские инструменты. Вот почему он и сидит теперь.
Сам король мне сегодня рассказал мимоходом при случайной встрече в зале свиданий (разделенном, как и везде, двумя решетками), что раньше он был анархистом и имел на этой почве в Барселоне столкновения с полицией. «Но я давно покончил с моими идеями», прибавил он сухо. Король вообще говорит твердо, кратко, без хвастовства, по крайней мере явного, как и полагается королю, и вообще производит впечатление серьезного, выдержанного вора и притом, действительно, высокого полета.
Плотный испанец, с черной, как смоль, бородой, прозванный Санхо-Панса, оказывается, довольно крупный углеторговец. Он кого-то обманул на 1.000 песет, вот и все. Вчера он был как-то неуверен и молчалив, но сегодня, на второй день своего пребывания в тюрьме, чувствует себя, как дома, шутит с независимым видом и знаками спрашивает меня, хорошо ли я спал.
Кубанец пел сегодня из Риголетто и из Аиды. У него недурной баритон и выразительное лицо. Он готовился к оперной карьере, но «погиб» из-за какой-то женщины, которая донесла на него, будто он покушался на ее жизнь. Приговорен он к 2 1/2 годам. Но кособокий испанец, которого я принимал за немца и который все знает, говорит, будто у кубанца была какая-то история еще на Кубе, где он зарезал негра и был за это приговорен к 8 1/2 годам каторжных работ. Ко мне кубанец относится с явной симпатией, утверждает, что хотя и не может со мной объясниться, но видит по лицу, что я хороший товарищ, и папироску, которую я ему дал, пошлет своей жене, my lady, — говорит он из своего небогатого английского словаря. И тут же уверяет, что его леди замечательная красавица. Не на нее ли он покушался с ножом? Он, несомненно, ненормален, ко всем пристает, поет, свистит, но иногда злобно огрызнется, если его затронут, и превосходно подражает лаю собаки.
VI
Но все-таки: чего от меня хотят испанские власти? Почему арестовали? Почему держат в тюрьме? Каковы дальнейшие их виды?
Мой арест не есть, во всяком случае, случайный арест проезжего русского эмигранта, у которого бумаги не в порядке, арест подозрительного человека, которого они не знают. Наоборот, они не заглянули в бумаги. Они меня арестовали именно потому, что знали. Следовательно, это арест подготовленный и рассчитанный. Какая же его цель? Для чего они держат меня?
Попробуем свести воедино.
1. Французское правительство непременно хотело выслать меня в Испанию, а не в какую-либо другую страну.
2. Испанское правительство вынесло постановление о моем аресте и заключении в тюрьму до моего допроса, — стало быть, исключительно на основании французских сообщений (разумеется, за всем этим стоит царская дипломатия).
3. Но какой интерес у Испании?
а) обще-полицейский;
б) «маленькие подарочки поддерживают дружбу» (французская пословица), а испанское правительство находится сейчас фактически в услужении у Антанты.
Но зачем меня держат в тюрьме? Что-то, очевидно, готовят? Но что именно? Не отправят ли в один из средиземных портов, чтобы оттуда «нечаянно», «по недоразумению» выбросить меня на корабль, с которого я попаду на русское военное или транспортное судно? Организовать это вовсе не так трудно — под закулисным руководством русского посольства в Париже и его здешней агентуры. Ведь крови-то мы им нашей ежедневной газетой испортили немало. А в Средиземном море есть русские суда. Меня и держат в тюрьме до надлежащего момента.
Вывод: немедленно написать обо всем этом Депре, чтобы поднять надлежащую кампанию в прессе.
Сделано.
Воскресенье 12-е. Освобождение из тюрьмы. Комиссар: Вы останетесь на несколько дней здесь, потом будете высланы. — Куда? — Не знаю. Шпик (через час): Вы уедете сегодня вечером в Кадикс. — Кадикс? Так и есть. Южный порт. Сон в руку.
Меня провожают по коридору «товарищи» по заключению.
«Немец»-воришка: «Вы, наверно, останетесь в Испании. А когда я выйду, я вас поселю у себя в доме, и я скажу, что я ручаюсь за этого человека».
Таким образом, у меня есть в Испании влиятельный покровитель. Жаль только, что он в тюрьме…
Надушенный полицейский комиссар, явившись за мною в тюрьму, первым делом: «Bonjour, monsieur, comment vous portez vous?» (здравствуйте, как поживаете?). — Избыток южного добродушия или издевательство?
— А вы? — спросил я его.
Он (смущенно). Мерси, очень хорошо.
Я. Я также, мерси.
После этого он заговорил менее фамильярным тоном. Одноглазый шпик привез меня из тюрьмы в мой пансион. Там меня, смущенного, встретили, к великому моему изумлению, очень хорошо. Чему приписать их необыкновенное сочувствие? Потом я понял: сюда приходил Депре, не простой смертный, а директор мадридского отделения страхового общества, и разъяснил, что я не фальшивомонетчик и не немецкий шпион, а «пацифист», стою за мир (как в Испании!) и, кроме того, аккуратно уплачу по счету.
С Депре условились насчет необходимых шагов в печати и в парламенте по поводу высылки в Кадикс. Шпик дежурил у ворот пансиона, провожал меня, когда я выходил, и так как я не знал дороги, то он проявлял величайшую догадливость: «Не нужен ли вам рабочий дом?» и показал мне направление.
Шпик спросил меня, желаю ли я сам платить за свой билет до Кадикса. Я твердо отказался. Достаточно платы за номер в образцовой тюрьме. В конце концов, мне нет нужды ехать в Кадикс.
Вечером меня увезли — за счет испанского государственного бюджета.
VII
На юг
Итак, едем из Мадрида в Кадикс, путевые издержки за счет испанского короля. На вокзале нас провожало изрядное количество полицейских в штатском. Кадикс? Это где-то на крайнем юго-западе Пиренейского полуострова, который сам есть крайний юго-запад Европы. До сих путешествие в сопровождении ангелов-хранителей приходилось совершать только на крайнем северо-востоке. Высылка под гласный надзор полиции в уездный город Кадикс. Не Киренск, а Кадикс… Это не на Лене, а по ту сторону Гвадалквивира.
Из Сан-Себастьяно — в Мадрид, из Мадрида — в Кадикс, это значит пересечь с севера на юг всю толщу полуострова.
На двух скамьях третьего класса нас трое: я и мои спутники. Впрочем, к нам иногда подсаживаются более любознательные пассажиры. Мои спутники этому не препятствуют. Наоборот, охотно объясняют, что я не фальшивомонетчик, а «пацифист» (pacifista). Такая рекомендация вызывает в большинстве случаев разочарование. От одного из спутников, более разговорчивого и вообще, как оказывается, крайне независимого, я узнаю любопытные подробности. Как, собственно говоря, до меня добрались? Очень просто: по телеграмме из Парижа. Мадридская дирекция получила от парижской префектуры телеграмму: «Опасный анархист, имя рек, переехал границу у Сан-Себастьяно. Хочет поселиться в Мадриде». Так что меня ждали, искали и были обеспокоены, не находя в течение целой недели.
Один из сопровождающих меня шпиков был на мадридских скачках и заметил меня. Почему? «Всех других, кто посещает скачки, я знаю, а вас не знал и отметил себе». Вот по этой нити и нашли.
— Вы были с французом, — говорит он после некоторой паузы.
— С французом? — удивляюсь я.
— О, да, я его заметил, — и галиго хитро щурит глаз.
Тщетно было бы разубеждать его. Несуществующий «француз» уже не менее недели как стал полицейской реальностью: он имеет свои приметы и на розыски его производятся расходы из государственного бюджета. Пусть существует!
— Французская полиция, — говорит знаток скачек, — хуже всех. Она часто нам посылает такие телеграммы. Один раз синдикалист-поляк приехал в Барселону, в сущности невинный человек. Сейчас телеграмма: «Опаснейший анархист». Я его провожал из Барселоны в Виго, и мы полностью сошлись в оценке французской полиции… Наши франкофилы? Из-за денег. Вы можете мне поверить. Все они получают от Англии и Франции. Конечно, испанцу трудно быть англофилом, даже за плату. Но франкофилом? — Почему бы нет, раз хорошо платят. Англия поддерживает Португалию против нас и не хочет сильной Испании. Гибралтар! Гибралтар! Но и Франция хороша: она покушается на Каталонию. Если Германия победит, мы будем иметь Гибралтар. Если победит Франция, мы можем лишиться Барселоны. Я германофил по идее. А Романонес франкофил из-за денег. — Так независимый полицейский агент аттестовал своего премьера.
Поразительно, с какой свободой мои шпики разговаривали обо мне с пассажирами, рекомендовали меня как «симпатичного» человека, которого оклеветала парижская полиция. О, эти французы, они точат зубы на Барселону! А этот господин за мир, — pacifista. Pacifista. На эту тему шел общий разговор, в котором и я принимал посильное участие.
1 час. 30 мин. ночи. По пути в Кадикс. Сейчас стоим в Альказар де Сан Хуан (см. гид Жуан, стр. 306). Это Ла-Манча. Тут сейчас Тобозо, откуда родом Дульцинея. Совсем по соседству. Дульцинея остается подлинной реальностью, и от нее заимствует свою реальность Тобозо. Эта местность населена Сервантесом. Все названия звучат выразительно его милостью и живут особой жизнью только благодаря тому, что сошли со страниц «Дон-Кихота».
Однако, если подумать, выходит гнусно: французские полицейские «деликатно» провели меня через границу, почитатель Монтеня и Ренана спросил даже: «C’est fait avec discretion?» (незаметно сделано, неправда ли?), а одновременно та же полиция телеграфировала в Мадрид, что через Ирун-Себастиан проехал опасный русский анархист — имя рек. Но, с другой стороны, почему им было не сделать так, как они сделали?
Степь, ноябрьским холодком тянет над ней, луна светит бесстрастно. По этим степям ездил Дон-Кихот Ламанчский с тазом цирюльника на голове. Санхо-Панса ковылял за ним на осле. Железной дороги не было, но степь была такой же и почти такие же харчевни давали приют рыцарю, который запоздал родиться.
Степь. Степь. Костер в степи, и на нем котел, и у котла люди. Огоньки в степи, одинокие в прохладе и сумраке ноябрьской ночи.
Степь захолмилась. Вагон дремлет под стук колес. В Кадикс, так в Кадикс! Надо заснуть.
За ночь ландшафт совершенно изменился. Степь осталась позади. Мы приближаемся к Кордове. Оливковое дерево, пробковое. Юг! Вся местность холмится. Размеренные пересечения плоскостей придают окрестностям характер спокойного разнообразия. Низенькие домики белого камня под черепицею. Мавританские здания без крыш. Испанский юг!
Понедельник 13-го. И в пути нет отбою от выигрышных билетов. Удивительное место занимает лотерея в испанской общественной жизни. Билеты в табачных и иных лавочках, в местах чистки сапог, на руках у газетчиков и газетчиц, даже у профессиональных нищих. О лотерее кричат на всех перекрестках Мадрида, на всех станциях железных дорог. Кажется, что продают все, но никто не покупает.
Мысль работает в направлении сравнительного шпиковедения: испанские провожатые и французские. У тех культура выше и, при всей разговорчивости, сильна профессиональная выдержка, есть вопросы, о которых они не выражают мнения или отделываются общими словами. У этих нет никаких сдерживающих «принципов», даже профессиональных. Один — уже знакомый инвалид испано-американской войны, без глаза, грубиян, но сентиментальный, любит опрашивать о семье, гладит по голове уснувшего мальчика крестьянки. Очень обиделся, когда я, еще в Мадриде, сказал на прощанье хозяйке пансиона, что испанцы хороший народ, Мадрид — хорошая столица, но испанская полиция — плохая полиция. Он запротестовал: высшие плохи, начальники, а мы — солдаты. Но и сам он способен на всякие мерзости. Он давил ладонями волошские орехи, точно клещами. И человека задушил бы так же.
Второй, галиго (т.-е. родом из Галиссии), специалист по скачкам и боям быков, по виду опереточный баритон третьего разбора, с большими черными усами вверх, в котелке, болтун, обильно жестикулирует, щелкает языком, изображает губами, усами и руками всякие знаки, чтобы заставить понять себя… Капризен, жалуется попеременно на холод, жару, усталость, боль в пояснице. Швыряется афоризмами, подобранными на улице: Лондон — город промышленности, Берлин — город науки, Париж — город порока. Оказывается сторонником биологической теории общественного развития, каждая нация переживает периоды юности, зрелости, старости и смерти. В этой теории — прибежище его патриотизма: она утешает его в падении Испании и предрекает гибель ее векового врага — Великобритании. Галиго бесцеремонно отзывается о своем правительстве и обо всей вообще международной политике, говорит не без мягкости, но на языке базарного шулера. Германофил.
Не спеша подвигаемся на юго-запад. После Линареса пересекли впервые Гвадалквивир. Здесь, в верховьях, это грязная узкая речонка, с болотно-желтой водой, которая кажется неподвижной, по крайней мере до Кордовы. Дорога тянется дальше по реке. Движения воды больше, зеленые берега, местами раздваивается, чуть бурлит на поворотах, но в общем все же весьма прозаическая река, вроде Ингула Елизаветградского уезда. Солнце так благородно греет в прозрачной свежести ноябрьского полдня. Кактусы огромные, безжизненные, точно безучастные к солнцу. Местами березы, высокие, без ветвей, с метлами наверху, акации, оливы, пробковое дерево.
Замок стариннейший на высокой скале, недавно обновленный и обитаемый «дуком» (герцогом).
Степь, юг, степь.
Наблюдаю в вагоне общительность испанцев, любезность, собственное достоинство, благодушие, но и неряшливость: плюют на пол, бросают под скамьи бумажки и окурки. Это не Германия, не Швейцария, и даже не Франция… В вагоне крестьяне, рабочие, полицейские, мещане. Коричневый старик с белой бородой, в грязной шляпе, с ним сын. Бойкая и веселая женщина, как будто торговка, в центре внимания. Нет железнодорожных сцен из-за мест. На станциях нищие под окнами вагонов. Француз, старик 64 лет. «Est-ce que nous serons victorieux?» (победим ли мы?). Говорит по-испански, арабски и знает все немецкие ругательства, начиная со Schweinskopf (свиная голова) и выше. Дрался когда-то в Гарибальдийском отряде. Женат на испанке, едет к дочери. Сколь разнообразные люди бродят по земле!
Сопровождающие меня джентльмены непрерывно пристают ко мне, чтобы показать мне какую-либо достопримечательность или чтобы, в качестве достопримечательности, показать другим меня самого. Они трогают меня при этом за колено, за плечо, за рукав, решительно не давая покоя. Сперва я пытался было установить со шпиками отношения корректно-сухие, не позволяя им фамильярностей. Но из этого ничего не вышло. Надо либо ссориться, — а без знанья языка трудно даже, как следует, поссориться! — либо подчиниться неизбежному.
«Кордовес» — твердые шляпы этой провинции с широкими круглыми полями — очень эффектны. Пересекая Андалузию, приближаемся к Севилье — здешние жители считаются самыми красивыми. На этом особенно настаивает галиго. На станциях он окликает незнакомых женщин, чтобы заставить их оглянуться. «Andalusiana!», говорит он и сперва сосет кончики своих пальцев, потом развертывает их букетом. Этим он хочет показать, что андалузки заслуживают высшего внимания. Другой шпик утвердительно кивает головою. Попутные уроки пиренейского народоведения.
Понедельник, 4 часа пополудни. Еще четыре часа езды до Кадикса. Солнце палит, все страдают от жары, а по календарю — 13 ноября. Кактусы, крокусы, апельсиновые деревья, изредка пальмы, белые избушки, белые виллы — архитектура сел геометрическая, белые кубики без украшений. Более богатые здания с мавританскими башнями, белые стены со сквозными арками. Севилья. «Quien no ha visto Sevilla, no ha visto maravilla!» (Кто не видел Севильи, — не видел чудес.) А, это и есть Севилья! Вот поди ж ты… Знакомство с Испанией в принудительном порядке.
Шпики одолевают, — на всех станциях у них коллеги, много коллег, очень общительных, им неизменно показывают меня, они здороваются, спрашивают, подмигивают… Такое впечатление, точно весь мир, по крайней мере Пиренейский полуостров, населен шпиками.
5 час. 30 минут вечера. Полчаса тому назад показалось на горизонте смутной полосой море и заволоклось. Снова степь, — по одну сторону ровная и голая, как сухая ладонь, по другую — обрамленная вдали возвышенностями Сиерра Морена. Солнце зашло, над остывающей степью летучие мыши. Густыми пятнами стада овец.
7 часов. Проехали Херес. По заходе солнца запад пылал в багровом пламени. Сейчас уже ночь. Звездное небо, не наше. Большая Медведица вниз сползла, один бок ее над самой землею.
VIII
В Кадиксе
Темно. Созвездием фонарей вспыхивает Кадикс на время, поезд делает поворот, город тонет во тьме. Вода и огни. Луч прожектора прорезает небо и исчезает…
На вокзале я троекратно взмахнул газетой — меня ждали два товарища, согласно уговору в Мадриде с секретарем социалистической партии Ангиано*267. Шпиков было несколько человек: они как бы представлялись мне. Вещи в отеле сдавали молодому Плацидо, которого рекомендовали социалистом. Никто не говорит ни на одном языке, кроме испанского. Тут же товарищи, тут же шпики, все здороваются за руку, я в суматохе их друг от друга не отличаю. Пошли скопом в губернское правление. Там назначили: завтра в 9 часов утра представиться губернатору. Ну, что ж: иркутскому представлялись (был такой случай) — представимся кадикскому. Пошли ужинать: я, два кадикских социалиста и младший шпик. Он сел с нами за стол, спросил себе чашку кофе и настойчиво советовал, какую мне есть рыбу. При этом объяснил, что сам префект приказал ему обращаться со мной, как с другом. Так и запишем.
Вторник. Утром со шпиком ходил на почту. После того посетили префекта. «Друг» оказался низкорослой сумрачной фигурой, южным флегматиком, из тех, про кого трудно сказать: облобызает или укусит. При мне ему принесли набор воровских инструментов, только что отобранных. Он любезно мне показал добычу, как бы свидетельствуя этим, что, по глубокому его мнению, у меня с подобными инструментами не может быть ничего общего. Тем не менее, он объявил мне, что я завтра же должен уезжать в одну из американских республик. В какую именно? Я ответил, что намерен ехать в Нью-Йорк. Префект как будто согласился, но, собственно говоря, лишь в принципе, так как по его словам выходило, что я должен ехать сейчас, inmediatamente, — а парохода в Нью-Йорк нет до 30-го. Как же быть? Посоветовавшись с губернатором (а может быть, и не советуясь), префект заявил, что я завтра утром, в 8 час., буду отправлен в Гавану, куда по счастливой случайности как раз завтра идет пароход.
— В Га-ван-ну?
— В Гавану!
— Я добровольно не поеду.
— Мы вынуждены будем вас посадить в трюм.
В качестве переводчика при этом объяснении служил толстый, точно наливной, немец, совсем лысый, несмотря на молодое лицо. Тот посоветовал мне sich mit den Realitaten abzufinden (считаться с реальностями) и как-то при этом ко мне принюхивался (высланный из Франции «пацифист»!).
Я бегал со шпиком на телеграф по улицам очаровательного города, мало замечая их, и давал телеграммы «урхенте» (срочно) Депре, Ангиано, директору охраны, министру внутренних дел, гр. Романонесу, либеральным и республиканским газетам, мобилизуя все доводы, какие можно вместить в пределы трехфранковой депеши. Потом рассылал во все концы открытки. «Представьте себе, дорогой друг, — писал я Серрати, — что вы находитесь сейчас в Твери под надзором русской полиции, и что вас намерены выслать в Токио, — куда вы совершенно не собирались, — таково приблизительно сейчас мое положение в Кадиксе, накануне отправки в Гавану». Потом мчался со шпиком к префекту. Потом опять на телеграф. И опять к префекту. Тот, в свою очередь, телеграфировал в Мадрид, что я предпочитаю оставаться в кадикской тюрьме до нью-йоркского парохода, чем отправляться в Гавану. Теперь жду ответа, прогуливаясь со шпиком по улицам Кадикса, по набережной, по парку, по аллее пальм. Надо бы все-таки где-нибудь почитать, что это такое — Гавана.
Среда, числа как-то растерял. В 6 часов утра — еще совсем темно было — бурно постучались в дверь. Приподняв голову, спрашиваю, кто там? Оказывается, шпик, что-то бормочет по-испански. Неужели уже за мной пришли? Я стал протестовать на языке, который тут же спросонок создавал. За дверью смолкло. Сообразил: это шпики сменялись и при смене хотели удостовериться, что я не сбежал: дверь была заперта изнутри.
Сегодня решающее утро. Жду решения и принудительно знакомлюсь с Кадиксом. В магазине мне сдали с 50 франков серебром: здесь вообще в ходу много серебра. Я сгреб в кошелек 8 пятифранковых монет, но одна выскользнула на пол, — о, удивление! — почти без звука, точно деревянная. Оказалось, фальшивая. Проверив остальные, нашел еще одну такую же. С благодарностью вспомнил о мудром гиде Жуана, который на первых же страницах повествования об Испании рекомендует испытывать каждую серебряную монету на звук.
Лаллеман сообщил мне около 10 час., что я не поеду с этим пароходом, так как списки все закончены, и я не внесен в них. Сейчас уже 11 час. — за мною никто не приходил, — стало быть, верно?
Какая погода! Солнце жжет, а воздух осенний прохладен, как освежающий напиток, небеса голубы. После напряжения вчерашнего дня — апатия. Почти жалею, что не уехал утром… По крайней мере, была бы определенность.
У префекта. Сообщает с наигранной улыбкой, что пароход тем временем ушел, и он ничего не мог со мной сделать, ибо не имел «инструкции». Намекает на то, что обошел начальство, чтоб оказать мне услугу. Но по какой, собственно, причине? Гм… Этому флегматичному на вид испанцу не следует класть в рот палец… Не пересолил ли он сперва со своим губернатором, а потом не выдал ли за великое одолжение то, на что я имел право с самого начала? Или… или: не хочет ли он взятки? Значит, останусь до 30-го? Или уловка?
Оказалось: не ушел пароход из-за тумана, por la niebla. А что, если тем временем придет инструкция? И туман против меня. Телеграфировать больше некуда. Остается ждать вестей… Поистине все в тумане.
По книжным магазинам Кадикса в сопровождении шпика и префекта. Науки вряд ли процветают в этом историческом городе. Хотел купить карту Атлантического океана, англо-французский и испано-немецкий словарь. Нью-Йорк? Гавана? Во всех книжных магазинах престарые старики. Сперва они недовольны, что их потревожили, потом входят во вкус, начинают переворачивать свои богатства — медленно, спокойно, тщательно устанавливая каждую книгу обратно. В конце концов, не находят того, что мне нужно, за исключением разве полинявшей морской карты 1846 года. Зато шпик обращает мое внимание на испанскую книгу о твердости воли, — такой труд, по его мнению, заслуживает моего внимания. — Философия! — говорит он несколько раз и поднимает вверх руку бездельника.
Туман благополучно разошелся, и пароход ушел по назначению.
В три часа шпик отлучился на обед, спросив у меня, так сказать, разрешения.
Стало быть, придется задержаться на кадикском этапе.
Когда я ужинал, шпик сидел возле меня, вроде гувернера (мы вдвоем с ним в ресторане, — больше никого), предлагал мне то или иное блюдо, хлопал в ладоши, чтобы позвать гарсона.
Когда я ходил к страховому агенту Лаллеману, обиспанившемуся французу, через которого шла связь с Депре в Мадриде, шпик входил в дом со мною, совершенно так, как будто это в порядке вещей. Он вмешивается в беседу, когда хозяин отеля, оскорбленный испанский патриот, заявляет, что правительство никуда не годится.
— Правильно, не годится, — подтверждает шпик.
Нужно вообще сказать, что самый оппозиционный элемент в Испании — это полицейские, тюремщики и шпики.
— По вине бездарных правительств, — продолжает республиканец, — от нас отняли Бельгию (когда еще это было!), нас отовсюду оттерли и свели на положение третьестепенной державы. Почему? Потому что уже три столетия мы находимся под правительством, которое никуда не годится. Нам нужна республика!
С этим шпик не согласен: он за власть Мауры.
Трудно себе представить шалопая более глупого и дрянного, чем этот субъект. Он плохо читает по-испански, говорит невнятно, курит, плюется по сторонам, ржет на всех проходящих девиц, подмигивает, машет руками и не дает мне покоя. Его внешний вид: рыжая «тройка», крахмальный воротник с отгибами у кадыка, булавка с лошадиной головой, брелоки по жилетке и огромные руки шалопая, зря висящие из рукавов. Он не следует за мной, как полагалось бы уважающему себя шпику, и даже не идет рядом, а норовит всегда ввинтиться в меня или, по крайней мере, прилипнуть к моему рукаву — из дружбы, не из профессионального рвения, а из дружбы. Это невыносимо. Когда проходит солдат, он обращает мое внимание: «El soldado». Когда собака останавливается у фонаря, он говорит: «El perro» и дергает меня за рукав. Встречая по утрам, он неизменно спрашивает: «Como ha dormido Usted?» (Как спали?). Чтоб было понятно, он плотно напирает на меня. Непрерывно курит крепчайший табак и непрерывно плюется. «A donde que Usted deseare?» (Куда вам угодно?) — спрашивает он меня на каждом перекрестке. Когда я пью кофе или пиво, я вынужден угощать его. Он указывает гарсону, сколько налить мне молока и сколько кофе, хотя я никогда не объяснял ему своих на этот счет вкусов. Чтобы развлечь меня, он сообщает мне, что Поинкаре (так он произносит) состоит президентом французской республики. Я не возражаю. Он спрашивает моего мнения о царе. Я уклоняюсь. Он переходит на испанскую политику и говорит, что Маура (известный мракобес, идол полиции) hombre de la ciencia en-cy-clo-pe-dis-ta (человек науки, эн-ци-кло-пе-дист). Последнее слово он выговаривает в три приема, с сопеньем, точно открывает тугие ворота. Чтоб исправить впечатление, он пытается быстро повторить коварное слово, но сворачивает в сторону и у него выходит «энклопецидиста». Я успокоительно киваю головой, и инцидент считается исчерпанным. О Дато и особенно о Романонесе, либерале, выражается с полным презрением и каждый раз возвращается к Маура, hombre de la ciencia. Я устал от этой прогулки невыносимо и едва вбежал в свою комнату.
Его коллега умнее, тоньше и коварнее: принимает свои меры против возможного моего побега и записывает в книжку, кому я даю телеграммы, читая адреса через мое плечо. Но надоедает мне меньше.
Префект сообщил, что ответ из Мадрида удовлетворителен: ждать до 30 ноября парохода в Нью-Йорк. Объяснил, что это результат его заступничества, просил заходить к нему и быть «другом». Насчет заступничества сомнительно, — помогли, очевидно, мои телеграммы, ходы Депре и пр. Но почему собственно я нашел друга в кадикском полицеймейстере? Вот уж подлинно не знаешь, где найдешь, где потеряешь. «Друг» просил не писать ничего в газеты: я обещал. В конце концов, мои отношения с этими людьми в этой стране внеполитичны: я пью кофе со шпиком, префект числится моим другом, немецкий вице-консул — моим добровольным переводчиком.
Мадридская газета «Accion», требовавшая, чтобы меня не выпускали из тюрьмы, является консервативным органом, т.-е. примыкает к партии Мауры*268, которого мой шпик рекомендует, как энциклопедического человека науки. Мауристы по существу германофилы, но выступают за нейтралитет, против республиканцев, которые за интервенцию, и против либералов, которые под флагом нейтралитета гнут в сторону Франции. Казалось бы, мауристы могли отнестись ко мне нейтрально, как к высланному из Франции «пацифисту». Но нет, их печать увидела во мне прежде всего «внутреннего» врага. Вступились за меня социалисты и отчасти левые республиканцы, — Кастровидо внес запрос в парламенте, — и те, и другие крайние франкофилы. Таким образом, и у левых соображения внутренней политики оказались господствующими, как и полагается в нейтральной и достаточно провинциальной Испании.
Возвращались со шпиком. Он обращал по пути внимание мое на разные встречные вещи, потом перешел на телеграф и радостно сообщил, что существует уже беспроволочная передача: телеграммы идут просто по синему небу. Я поддержал эту мысль кивком головы.
— Это сделал Марконид, — заявил он далее, — вот голова! — И он постучал рукой бездельника по черепу глупца. — Это не иностранец, а наш, испанец.
— Нет, Маркони*269 — итальянец.
— Итальянец?! — всполошился он. — Нет, испанец, — повторил он, скорее для поддержания национального достоинства, без настойчивости. Я тоже не спорил, и мы пошли дальше.
Вечером, после 8 час., гулял один по Кадиксу. Никого рядом со мною, ни неотступных шагов за мной. Хорошо… Улицы плохо мощены, запахи Испании (масло, пряности), балконы, старики, дремлющие на скамейках, множество цирюлен и чистилен, женщины на порогах, женщины на балконах, солдаты, гитары, игра в домино в мастерских, много беспечной бедности — беспечность от тепла, — много пестроты и шума.
Я обошел пешком — один! — старую бедную часть города, с узкими улицами, — везде тяжкий запах оливкового масла, вина, чесноку и человеческой нищеты, — потом вернулся к себе, чтоб успокоить шпиков, но никого из них не было. Я пошел разыскивать английскую кофейню (по гид Жуан) и… застал в кофейне друга-префекта. Он мне начал делать из-за своего стола ручкой. Я сперва было не узнал его. Он подошел, участливо справился, буду ли я кофе пить или пиво, и, благодарение судьбе, не пригласил к своему столу, где сидело несколько испанцев. В кафе играла музыка.
Испанец с двойным подбородком и пробором через лысину играл на скрипке и спокойными полудвижениями жирных рук руководил оркестром из четырех человек. Другой играл на гитаре, третий — еще на чем-то. Тяжелая испанка с массивными серьгами временами пела и обходила публику с тарелкой. За одним столом сидел я, за другим — префект с компанией. Больше никого не было. Я клал медную монету, испанцы не давали. Музыка резкая, ритм — дергающий.
С каким удовольствием возвращаюсь из английской сервесерии один, без провожатых. Тусклые фонари держат город в полутьме. Морская влага легла легким покровом на камни. Одинокие прохожие расходятся по домам. Там и здесь силуэты ночных сторожей с фонариками в руках. Декорация старой оперы. Тихо, особенно на моих улицах. И все тише… Только посередине мостовой идет слепой газетчик в мягких туфлях, опираясь рукой на маленького мальчика, и выкрикивает свой товар. Он вопит оглушительно и все громче. Но на улице никого. Слепому газетчику отвечают мгла да тишина… Да из глубины узких и темных улиц раздается вдруг надорванный ослиный крик.
Мой хозяин, свеже выбритый и как бы выпивший, — он, впрочем, всегда в хмелю своих бесформенных, но острых антипатий к правящим, что не мешает ему, впрочем, писать крепкие счета, — с негодованием показывает мне телеграмму в «Correspondencia de Espana», гласящую, что псевдо-анархист (таково теперь мое звание!) имя рек прибыл в Кадикс, оставлен на свободе и живет в гостинице Кубана. «На свободе! — рычит республиканский харчевник, — это все для того, чтобы помешать интерпелляции республиканца Кастровидо. Знаем мы этих…» Он ругает последними словами испанское правительство, прихватывая по пути и царя, стучит по столу, сдвигает на затылок, потом на лоб, потом снова на затылок свою каскетку и непрерывно теребит меня за рукав, мешая есть отварную свеклу.
За соседним столом восьмидесятилетний старик, совсем слепой, развивает республиканские взгляды хозяйке отеля, которая, не слушая его, подшивает полотенце.
15 ноября. С утра шпик вовсе не приходил. Демонстрация? Или запил? Справиться бы, страдают ли испанские шпики запоем. Да на беду и справочника такого нет.
Вчера шпик сказал, что придет сегодня в 9 часов утра. Я прождал его до 10, затем ушел. Приходится заботиться, чтобы не потерять шпика. Все наизнанку.
Улица Duque de Tetuan, герцога Тетуанского — солидная улица, на которой много каких-то странных учреждений; в широкие окна видна устойчивая кожаная мебель, столики с газетами, плевательница возле каждого кресла, а в зазывающе раскрытую дверь первой комнаты виден следующий зал с зелеными столиками. На вывеске ничего. Но дверь гостеприимно раскрыта. Таких внушительно обставленных учреждений на этой улице не менее десятка. Очевидно, благородные притоны карточной игры. Но играющих не видно. По ночам, что ли?
Хожу один по городу. Хорошо! — Собор. Служитель предлагает осмотреть катакомбы. Неохота уходить от прекрасного кадикского солнца. Море. Свет. Свежесть. Пальмы.
Вот те и на! Не только сегодняшняя моя дообеденная, но и вчерашняя прогулки были «незаконны». Шпик сказал мне сегодня сумрачно и внушительно, что если я хочу гулять и после ужина, то он придет, хотя намекнул, что и он, собственно, человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Стало быть, он надеялся, что я буду сидеть до ночи в своей дыре. Нет, это не Париж. Там я затрачивал в течение двух последних месяцев немало энергии на то, чтобы уйти от шпиков, — уезжал на автомобиле, входил в темный кинематограф, вскакивал в самый последний момент в вагон метро и пр. и пр., — они тоже не дремали, всячески изощряясь в погоне за мной по городу: перехватывали автомобили, вылетали, наподобие бомбы, из трамвая и метро, к возмущению кондукторов. Все это имело видимость борьбы, и во всяком случае не налагало на меня никаких «обязательств» по отношению к сыщикам. А здесь шпичок объявляет, что вернется в таком-то часу, и я должен его послушно ждать. В свою очередь, он твердо и даже неистово отстаивает мои интересы. Очень заботится, чтоб я не споткнулся и не испачкал себе сапог. С этой целью обращает мое внимание на все выбоины тротуара. Когда разносчик запросил с меня два реала за дюжину вареных крабов, шпик поднял шум, бранился, угрожающе махал руками и, уж когда продавец крабов вышел из кафе, догнал его и поднял под окнами такой крик, что собралась толпа. К этому времени крабы были благополучно съедены. То же он устроил вчера утром с чистильщиком, решив, что тот не сообщил одному из моих сапог надлежащего блеска.
А ведь война там, где-то за Пиренеями, продолжается. В Париже ежедневно просматривал около 20 французских и иностранных газет. Здесь почти совсем не читаю. Вот что значит архинейтральный Кадикс со своим солнцем и морем.
Вчера кавалер Казеро — несмотря на мой ответ — явился ко мне с секретарем немецкого консульства. Оказывается, предприимчивый журналист успел уже побывать у Лаллемана, якобы от меня, но тот не мог прийти с ним ко мне или не хотел.
Секретарь консульства, гладкий немец, начал с того, что хочет устранить всякие недоразумения. Тут и так уж говорят, что я получил деньги из немецкого консульства… — Как так? — Да, да, хозяин отеля Кубана, недовольный тем, что я покинул его республиканскую берлогу, распространяет слухи, что некий немец, очевидно, из немецкого посольства, приносил мне деньги. На самом деле деньги, переведенные из Мадрида, приносил испанец французского происхождения, ярый франкофил, по фамилии Лаллеман, что по-французски означает немец. Сын хозяина Кубаны состоит на грех сотрудником республиканской газеты «El Pais», легко может статься, что «El Pais», до сих пор защищавший меня, ныне откроет против меня атаку. Неожиданный переплет из отельного счета и республиканского знамени… если верить секретарю немецкого консульства. Кавалер Казеро, редактор еженедельника под замысловатым названием, отобрал кое-какие сведения, особенно насчет высылки из Франции, и, уходя, заявил, что придет на другой день с фотографом, чтобы послать снимок в Мадрид: надеется, что в результате его публицистических выступлений высылка будет отменена. Визит германофильского испанца со штатным немцем произвел почти загадочное впечатление…
Сегодня утром был Лаллеман. Сообщил, что Казеро со своим журналом не имеет никакого влияния, промышляет всем, в том числе и шантажем. Хочет с меня, очевидно, получить за интервью и фотографию 100 фр. Кавалер в таком случае жестоко ошибется в своих расчетах. Пронюхал он это сам или нет, но сегодня больше не являлся, хотя вчера грозил еще интервьюировать меня насчет французских финансов, независимости Польши и иных высоких материй… Кстати: Лаллеман видел мой «кондуит», присланный из Мадрида: мне дается весьма удовлетворительная аттестация. Очевидно, испанская полиция состоит сплошь из «друзей»…
Вечером два испанских офицера играли в шахматы в вестибюле отеля. Расположение фигур казалось исключительно интересным. Игроки застыли в напряжении. Наконец, белые продвинули вперед короля — под черную пешку. Со словами — «шах и мат», черные схватывают вражеского короля, и партия закончена. Арабы, бывшие владыки Испании и мастера шахматной игры, очевидно не завещали своего искусства этим доблестным воинам короля Альфонса.
Шпичок сообщил мне на прогулке, что его дед был гранд, имел много золота, а отец состоял другом Альфонса XII, но что сам он — увы! — pobre, беден, получает всего 1.000 песет в год (он сказал 3.000 реалов — это звучит лучше!), а префект получает 9.000 реалов. Так как я реагировал на эту тему слабо, то шпик удвоил настойчивость. Оттопыривая нижнюю губу и мотая возмущенно головой по адресу негодного правительства, он повторял: 83 1/3 песеты в месяц, ему, потомку того предка, который был другом Альфонса XII! Да, плата небольшая. Тем не менее, за эту цену он готов перегрызть горло любому испанскому рабочему, который получает примерно столько же.
Памятник Морету*270. «Patriotismo», — читает шпик надпись на лицевой стороне и внушительно глядит на меня. «Libertad», — читает он под тыльной стороной Морета — и поднимает вверх палец.
Есть еще в Кадиксе памятник «республиканцу» Кастеляру*271, благополучно, кажись, примирившемуся в свое время с монархией. Crisobal Colon …кто бы это был? Долго не догадываешься. — Ба, да ведь это Христофор Колумб!*272.
Зелено, тепло, солнечно, а из Парижа пишут: «Вторую неделю холод, дожди со снегом, туман, мразь».
Перед губернским правлением, в центре обширной площади, подле набережной, ставится огромный и сложный памятник кортесам*273, руководившим борьбою против французов. Постамент уже поднялся высоко. Аллегорические каменные фигуры в большом числе на земле. Шпик сбивчиво, но настойчиво разъясняет мне их смысл. «А нет ли среди них изображения тех патриотов, которых Фердинанд VII*274 истребил после того, как они отвоевали для него трон?» — Шпик таращит глаза. Его исторические познания не идут дальше Альфонса XII*275, при котором дед шпика имел множество песет и реалов.
Немножко социальной статистики. В течение получаса, что я провел сегодня в кафе за чаем, мальчишки предлагали мне двенадцать раз «АВС», мадридскую иллюстрированную газету, четыре человека навязывали мне лотерейные билеты, три нищенки просили милостыню, три разносчика предлагали вареных раков, два — какие-то таинственные сладости, и если чистильщики сапог не делали мне никаких предложений, то только потому, что один из них обрабатывал все время мои сапоги.
IX
Разговоры, книги
Старая испанская поэма повествует, как неверные сарацины разбили благочестивых испанцев:
Vinieron los Saracenos
Y nos mataron a palos;
Pues Dios esta por los malos
Quando son mas que los buenos.
(Пришли сарацины
И разбили нас наголову,
Ибо бог вступается за злых,
Когда их больше, чем добрых.)
Это совсем хорошо сказано, и римский папа, у которого немало чад в обоих воюющих лагерях, руководствуется, надо думать, той же самой мудрой тактикой. Во всяком случае, известный афоризм Наполеона: «Господь бог всегда на стороне более многочисленных батальонов» оказывается плагиатом, ибо та же мысль гораздо ярче выражена доном Герардо Лобо еще при Филиппе V*276.
Молодой испанец, чему-то учившийся, где-то бывавший, досужий, недовольный, разговорчивый, подошел на пристани с приветом, и после того встречается почти каждый день. Он разыгрывает из себя скептика, — ему, должно быть, 22 года, — и говорит о своем отечестве в тоне совершенной безнадежности.
— «Мы должны исчезнуть с лица земли. Испания везде отстала. Во всем — декаданс (упадок). Мы владели миром. Сейчас мы третьестепенная держава. Ужасающее невежество. Нет индустрии. Наши студенты не учатся. Никто ничего не делает. Если города тратят деньги, то на plazo de toros*, а не на порты, не на школы. В Андалузии 90% безграмотных. У нас есть поговорка: голоден, как народный учитель. /* Арена для боя быков.
— Вывести из этого положения нас могла бы только республика, а привести к республике могла бы война. Война была бы спасением для Испании, она вырвала бы нас из застоя. Но к войне мы не готовы. Срамиться в войне мы не хотим. Вот почему я говорю: мы погибли…
— Вы хвалите нас. Все иностранцы, приезжающие к нам, хвалят нас. Мы гостеприимны, общительны. Это наследие нашего старого богатства. Когда мы были могущественны, мы выработали себе манеры широкие, великодушные. Теперь у нас только и осталось, что эти манеры. Хуже всего то, что мы не верим в собственное спасение. Мы не верим ни в какие идеи. Мы, испанцы — скептики. Все партии нас обманывали, каждая в свою очередь.
— Деньги! Нет идей — все за деньги. Вся наша политика основана на этом (движение пальцами, очень общее всем испанцам и выражающее хватание или щупание). Выборы? Основаны на песетах. Граф Романонес? Вся его сила в деньгах. Один из самых богатых людей в Испании. Он даже короля ссужает деньгами. Только этим и правит.
— Пресса? У нас не верят прессе. Есть хорошие журналисты, которых знают, но честных, таких, которым верили бы, — нет. Все убеждены, что пресса, как и политика, основана на этом (движение пальцами).
— Научная и учебная работа ведется кое-как. Студенты ежегодно устраивают забастовки по произвольным поводам, чтобы приблизить каникулы. Более серьезный характер имеет требование студентов об отмене местных учебников. Борьба вокруг этого вопроса очень характерна для состояния нашей университетской науки. Молодой профессор составляет наспех «свой» учебник, т.-е. из десяти плохих делает одиннадцатый, никуда негодный, и продает, как обязательный, своим студентам. Никто из авторов и не помышляет о том, чтобы учебник вошел в обиход во всей стране. Это просто местный и персональный налог на науку.
— Кто у нас национальный герой? Хуан Бельмонте, торреадор. Я его знал несколько лет тому назад землекопом и разносчиком плохих апельсинов. Теперь он богат, знаменит, идол, — иначе его не называют как fenomeno. Спросите испанца на улице, кто у нас военный министр или председатель кортесов? Вероятнее всего, он вам не ответит. Но спросите любого, кто таков Бельмонте? Он во всех подробностях расскажет его биографию.
— А кто, кстати, у вас военный министр теперь?
— Военный министр? Да… военный министр — генерал Лукэ, да, конечно, он…
— Хуан Бельмонте. Какая у него ступня (подробности). Это торреро, который может в последний момент плюнуть на быка. Для чего? Зачем? Чтобы показать, что у него горло не пересохло от волнения — высший признак самообладания! Галстуки Бельмонте! Шляпы Бельмонте! Испанцы стригутся под своих фаворитов — aficionados. Есть плешивый торреадор — полунегр, — его партизаны бреют голову. За последнее время все это не ослабевает, а усиливается. Король останавливает автомобиль, чтобы приветствовать торреадора. Богачи ему покровительствуют. В свою очередь и Бельмонте покровитель: через него хлопочут. Секретарь министерства собирается за него выдать дочь. Если в Испании есть справедливость, так в торрео. Даже сторонники свищут фавориту, если он не в ударе, и, наоборот, аплодируют противнику… Не едят, не пьют, закладывают платье, чтобы посетить торрео. Как жаль, что теперь не temporada* и вам не удастся повидать Бельмонте. Я не заражен нашей национальной страстью, но Бельмонте действительно феномен. /* Сезон боя быков.
— У нас все думают, что после войны будут большие перемены. В чем? Во всем. А так как для Испании возможны перемены только к лучшему, — к худшему некуда, — то испанцы доверяют этим переменам и ждут их. Может быть, сильные станут слабее, а слабые сильнее. Но я этих надежд не разделяю. Я пессимист».
X
Ауто-да-фе удосужились отменить, а бой быков сохранили. Между тем в бое быков не многим меньше варварства, чем в сожжении ведьм. Борьба за отмену боя быков насчитывает столетия. В начале девятнадцатого века (1805 г.), во время борьбы с Наполеоном, Карл IV*277 запретил «наконец» бои быков. Французский автор Бургоен писал в те времена по поводу запрета: «Эта мужественная реформа делает честь правлению Карла IV и свидетельствует о мудрости его первого министра. Все и вся будут, без сомнения, в выигрыше от этого: промышленность, земледелие и нравы»*. Но гроза великой революции стихла, и бои быков нашли свою реставрацию — одновременно с тем, как коронованные быки возвращали себе европейские троны. И теперь, 111 лет спустя, от «мужественной реформы» не осталось и следа. /* «Tableau de l’Espagn moderne», par S. Fr. Bourgoing, Paris 1807, 4-e edition (V. II, p. 417).
Как филистеры склонны верить в отвлеченный прогресс! И как медленно тащилась в прошлые века его несмазанная телега! Единицы или группы достигали поразительных высот уже в древнейшие времена. А массы?..
Мальчики Мурильо, босоногие оборвыши, искатели вшей. Они и сейчас те же: сквозные дыры, грязные носы, вши в черных волосах. В 1680 г. — последнее публичное ауто-да-фе на Plaza Mayor в Мадриде. Балконы ломились от жадных зрителей. В благочестивой Севилье была сожжена женщина ровно 100 лет спустя, в 1780 г., следовательно, за девять лет до Великой Французской Революции.
Очень-очень медленно движется скрипучая телега прогресса, особенно в Испании, которая больше, чем какая-либо другая страна, живет вчерашним днем. Католицизм долго был знаменем в борьбе с сарацинами и крепко въелся в нравы. Инквизиции нет, на кострах не сжигают, но в Кадиксе есть газета («El Correo de Cadiz»), на которой значится: con cenzura, т.-е. выходит под церковной цензурой. Благочестивая газета печатает по поводу дороговизны статью, в которой укоряет дорогих сограждан в том, что они больше интересуются ценою баранины, чем спасением души (la Salvacion de nuestra alma). Это обличение превосходно звучит в дни великой людской войны, когда у самых католических народов человеческое мясо стало много дешевле баранины. Бедная католическая душа, которую заставляют нюхать иприт и накрывают сверху снарядом в 50 пудов весом. Но на этот счет вы тщетно бы стали искать сведений в испанских газетах. Кадикские поступают особенно находчиво — они вообще ничего не сообщают о войне, как будто бы ее не существовало. В конце концов, воюют далеко за Пиренеями, и французская пальба не заглушает звуков мессы. Когда я обращал внимание туземных собеседников на полное отсутствие военных бюллетеней в самой распространенной кадикской газете («El Diario de Cadiz»), мне отвечали удивленно: «Неужели! Не может быть!.. Да, да, действительно». Значит, раньше не замечали.
В 1777 г. будущий французский полномочный министр при Мадридском дворе Бургоен в качестве секретаря посольства въезжал в Испанию на шести мулах. Он написал об этой стране большой труд, который выдержал четыре издания. Первое вышло в год Великой Французской Революции. Посол старой Франции отнюдь не лишен наблюдательности. Его труд и сейчас выше того, что пишут об Испании иные лощеные французские академики. Во всяком случае Бургоен читается с интересом, особенно, если человек случайно застрянет в Кадиксе, ожидая парохода на Нью-Йорк. «С того времени как Европа цивилизовалась с одного конца до другого, — читаем мы во втором томе, — обитателей ее надлежит скорее распределять по профессиям, чем по нациям. Так, отнюдь не все французы, не все англичане и не все испанцы походят друг на друга, но лишь те из них, которые внутри каждого из этих трех народов получают примерно одинаковое воспитание и ведут примерно одинаковый образ жизни. Так, все их юристы сходны по своей приверженности к форме и страсти к кляузе; все их эрудиты сходственны своим педантизмом; все их коммерсанты — своей жадностью, все их матросы — грубостью, придворные — гибкостью». Этими словами Бургоен хочет опровергнуть ходячее представление об Испании, как о совсем особенной фантастической стране.
Но Бургоен умеет подмечать и действительные национальные особенности, ища их корней в истории. «В ту эпоху, — говорит он, — когда Испания играла столь великую роль, когда она открывала или завоевывала новый мир или, не довольствуясь господством над значительной частью Европы, возбуждала и потрясала другую ее часть своими интригами и военными предприятиями, в эту эпоху испанцы пропитались той национальной гордостью, которая излучалась из их внешнего обихода, из их жестов, из их слов». Времена владычества и мощи Испании были уже и для Бургоена прошедшими временами; но они оставили свой след в национальном облике страны: «Испанец XVI столетия исчез, но его маска осталась. Отсюда эти черты гордости и важности, которые отличают его еще и в наши дни».
Французский посол оспаривает мнение, будто леность является отличительной чертой всего испанского народа. Он ссылается на оживленную деятельность, которая господствует на берегах Каталонии, в королевстве Валенсии, в городах Бискайи, «всюду, вообще, где промышленность находит поощрение». Вспоминаются слова Депре, что 15 испанских служащих управляемой им конторы делают ту же работу, что и 15 французов; но в то время как для этих последних достаточно трудовой дисциплины, испанцев нужно уметь заинтересовать или увлечь соответственным обхождением.
XI
Кадикс — весь в прошлом еще в большей степени, чем Испания в целом. Это не так чувствуешь, пожалуй, в порту и на улицах — время войны все же исключительное время и для Кадикса, — как в книжных магазинах и особенно в главной библиотеке Кадикской провинции. Старое здание, с холодными, влажными ступеньками, с некрашеными досчатыми полами, без солнца и без посетителей. Единственный библиотекарь и единственный сторож насчитывают совместно не менее полутораста лет. История библиотеки как бы оборвалась в первой четверти прошлого столетия. Совсем ничтожное количество книг более позднего времени. За последние 10 — 20 лет нет почти ничего, кроме бюллетеней официальной статистики, да и то разрозненных. Зато немало старых фолиантов, книг XVIII века и более ранних. Во всем книгохранилище одна немецкая книга, десятка два французских, зато много латинских.
Сторож приносит мне по спискам книгу за книгой, и уж один внешний вид их свидетельствует, что их давно не касалась человеческая рука. Это все преимущественно старые работы по истории Испании и, в частности, Кадикса. Здесь в первый раз мне посчастливилось убедиться на опыте, что книжный червь не есть только образное выражение. Большинство тяжелых томов, отпечатанных на старинной доброкачественной тряпичной бумаге, методически изъедено ученым червем, которому жители Кадикса предоставили достаточно широкий срок для работы. И какой искусной работы, какой точной, какой педантической! Цилиндрические ходы сложными кривыми поднимаются вверх, спускаются вниз. В зависимости от направления хода, отверстие имеет на странице круглую или эллиптическую форму. Читателю эта работа загадывает головоломные загадки, особенно когда червь унес с собою цифру или часть собственного имени.
В библиотеке тихо. Сквозь стены почти не доносятся звуки извне. Часы библиотечные стоят — с какого времени, не с середины ли прошлого столетия? Шпик сидит за тем же деревянным столом и сосредоточенно отплевывается. Наконец, он не выдерживает ученого томления. Из соседней комнаты раздается хриплый шепот: шпик беседует со стариком-сторожем. Шепот отвлекает от книги, я слышу: «Hombre de la ciencia… en-cy-clo-pe-dis-ta»… К кому на сей раз относятся вещие слова: к поднадзорному или все к тому же Мауре? Но шпик скоро уходит на крыльцо курить, — становится совсем тихо. В этой особой библиотечной тишине ухо ловит работу книжного червя.
«Но что придает Кадиксу особливое значение, что уподобляет его самым великим поселениям мира, — читаю я в старой книге, — это огромность его торговли. В 1795 г. здесь насчитывали более 110 собственников кораблей и около 670 торговых домов, не считая розничных торговцев и лавочников… В течение 1776 г. в порт Кадикса вошло 949 кораблей. Нации, которые имели в Кадиксе наибольшее число торговых предприятий, суть ирландцы, фламандцы, генуэзцы и немцы, из которых первое место занимают гамбуржцы». «Контрабанда, одно имя коей заставляет дрожать испанское правительство, не имеет более блестящего театра, чем порт Кадикс». В 1799 г. Кадикс насчитывал 75.000 душ. «Место встречи богатств двух миров, Кадикс обладает почти всем в изобилии». В 1792 г. Кадикс отправил в обе Индии товаров на 270 миллионов реалов и получил обратно на 700 миллионов… Вот о каком пышном прошлом рассказывает кадикская библиотека.
Вчера (22-го) в кинематографе дивился страстям испанской публики. На экране касса с револьвером, и к этой кассе приближается неосведомленная героиня — из публики вопль предупреждения. История повторяется, когда к кассе подходит почтенный отец. Но вот враг семьи нарывается на револьвер — из зала несется вой злорадства. Что же творится на боях быков? Да, жаль, что теперь не temporada!
Вернувшись в отель, застал в вестибюле танцы и фанты. Несколько молодых офицеров, девиц и дам, настойчивые ухаживания, вернее, приставанья. Наивные и карикатурные провинциальные нравы, первобытные под мещанской политурой.
26 ноября. Воскресенье. Старый английский историк Испании, Адам*, в четырех томах, особенно тщательно изъеденных книжными червями, рассказывает нам историю Пиренейского полуострова со времени его открытия финикиянами и до смерти Карла III*278. Особенно поучительной выходит под пером англичанина Адама роль Великобритании в сокрушении испанского могущества. В течение столетий Англия играла на антагонизме Франции и Испании, стремясь ослабить обеих, а ослабив Испанию, начала защищать ее, при чем грабила у нее колонии. В так называемой борьбе за испанское наследство Англия руководила европейской коалицией из голландцев, австрийцев и португальцев — против Бурбонов, объединявших Францию с Испанией. Война велась якобы во имя наследственных прав австрийского дома на испанский трон. Попутно Англия захватила Гибралтар (1704 г.), — и какой дешевой ценой: отряд матросов взобрался на никем, в сущности, — по причине «неприступности», — не охранявшуюся скалу, с которой Англия теперь владычествует над входом и выходом Средиземного моря! В войне за испанское наследство великобританские методы международного хищничества находят свое классическое выражение: 1) союз против Бурбонов, объединявших Францию с Испанией, был союзом против главной европейской континентальной силы; 2) создав этот союз, Англия стала во главе его; 3) она терпела от войны менее союзников и получила больше их, не только захватив Гибралтар, но и обеспечив за собою, по Утрехтскому миру, первостепенные торговые выгоды в Испании и в ее колониях; 4) ослабив объединенную Испанию — Францию, т.-е. достигнув главной цели, Англия немедленно же предала интересы австрийского претендента на испанский престол, признав Филиппа Бурбона, внука Людовика XIV*279, королем Испании, под условием, чтобы он отказался от всяких прав на французский трон. Аналогии с нынешней войной напрашиваются сами собою. Кстати, пусть определят философы социал-патриотизма, кто в англо-испанской войне был нападающей, а кто — защищающейся стороной… /* «Histoire d’Espagne depuis la decouverte qui en a ete faite par les pheniciens jusqu’a la mort de Charles III». Traduite de l’anglais d’Adam par P. C. Briand. Paris 1808, 4 vol.
В конце пятидесятых годов XVIII века Питт старший*280 считал необходимым объявить войну Испании, ввиду заключенного мадридским и версальским дворами секретного «семейного пакта», направленного против Англии. Английское правительство, однако, колебалось, и о причинах этого колебания эпически рассказывает почтенный историк Адам. «Еще не знали, — говорит он, — деталей семейного пакта; Англия была отягощена долгами; Испания не сделала ничего такого, что могло бы вызвать Великобританию на войну; надлежало, посему, уважать международное право и особенно великие интересы коммерции, а также солидную силу испанского флота». Эти слова могли бы показаться иронией по адресу Великобритании, если бы сам автор не был благочестивым англичанином. Мы видим, что еще задолго до Ллойд-Джорджа английские правители умели вставлять международному праву перо в надлежащее место.
В музее Кадикса сторож отпирает ключом запертую дверь: никто, очевидно, сюда не ходит. Сомнительный Ван-Дик. Сомнительный Рубенс. Несомненный Мурильо. Зурбаран*281. Его монахи. Его ангелы, показывающие крепкие, весьма земные икры. Новая живопись гораздо слабее. Премированная в 1867 г. (?) в Париже «историческая» картина, жалкая и лживая: недаром ее премировали эстетические авторитеты Второй Империи, лживой и жалкой.
Балаган вблизи пристани. Демократическая публика. Много портовых. На сцене две «певицы» с фальшивыми, сиплыми голосами. Безжалостность публики чудовищна. Та же потребность, очевидно, что и в бое быков: затравить. Мужчины улюлюкали, женщины хихикали, «певицы» пели полуплача. Гигантские нужны домкраты, чтобы поднять культуру масс.
Рассуждения старика-сторожа в бараке Compania Transatlantica: «Войну начала Германия, а кончать не хочет Англия». Это сказано не плохо.
XII
Еще разговоры, еще книги
На вышке в парке Кадикса. Вечер. Чуть ветрено. Пальмы беспокойные. Белые дома с плоскими крышами и зубчатыми выступами. Мавританский город!
Море темное, почти спокойное, но свинцовое в этот декабрьский вечер. Маяк мигает. Пальмы покачиваются. Чуть доносится рокот вод.
Море окружает Кадикс с трех сторон, даже более. И с каждой стороны оно разное, смотря по солнцу, направлению ветра и характеру берега.
Справа оно мягко ложится на песок, а слева, за поворотом, с размаху разбивается о стертую стену крепости и прибрежные камни.
Силуэты судов в сумерках. Двух- и трехмачтовые парусные корабли, которые совершают путь в Америку и обратно, в один рейс окупая свою стоимость, да еще с избытком.
Немецкие и австрийские суда, запертые в этих водах с начала войны, заменяют квартиру своему экипажу. Они обросли неподвижностью.
Сегодня прибыл пароход «Инфанта Изабелла» из Аргентины. Из-за войны там застой в делах, и испанцы возвращаются оттуда массами — без денег и без надежды заработать их. Пароходные общества нещадно грабят. На Нью-Йорк и Аргентину еще есть цены, но оттуда берут, сколько хотят, т.-е. отбирают все, что есть. Сколько страшных дел, больших и маленьких, совершается под покровом войны!
Почему пассажирские пароходы бросают якорь далеко от пристани, так что подъезжать приходится на моторных лодках? Оказывается, чтоб избежать бесплатных пассажиров, которые укрываются до Канарских островов.
Опускается ночь. Вышка с железной оградой, как капитанский мостик над океаном. Пена вспыхивает в темноте. Ветер окреп. Гул и угроза. Скользят лучи маяка. Тьма и душистые морские брызги текут в воздухе. Все во влаге. Платье, палка, волосы. За поворотом тоже море, но спокойное, как зеркало, ибо в ограде берегов (бухта!), и в нем отражаются, не колеблясь, огни ночного Кадикса.
Прибыли сегодня пачкой моряки с потопленных немцами судов. «Эмилия» шла на парусах из Опорто в Las Palmas (Канарские острова), везла дерево для фруктовых ящиков. Собеседник был на «Эмилии» капитаном, сын его — матросом. Нить рассказа переходит незаметно к сыну. Возле Las Palmas нагнала подводная лодка. Сигналы. Остановились. Немецкий офицер позвал рукою. Приблизились. Четыре немца с динамитом перешли на «Эмилию», забрали там манометр, портфель с бумагами и удалились, оставив динамит со шнуром. Экипаж «Эмилии», перешедший на лодки, сфотографировали. Одним словом все честь-честью.
— Хорошее судно, капитан, очень крепкое, — сказал немецкий офицер.
Раздался взрыв, но «Эмилия» осталась почти невредимой. Тогда по ней дали 25 выстрелов и потопили.
Немцы хотели взять в плен капитана, но тот сказался больным, и его отпустили вместе со всем экипажем. Стряслась эта беда на 6-й день пути, когда уже видели землю. Из Las Palmas экипаж (17 человек) на судне «Кадикс» прибыл сюда.
Тут же в зале гостиницы группа моряков с затонувшего вчера португальского судна. Совсем недалеко от Кадикса, в 70 милях, оно столкнулось с итальянским судном, которое на всех парах уходило от немецкой подлодки. Все спаслись, испано-негры, испанцы, негры… Из разговора с португальскими моряками:
— Воюете?
— Заставили. Кто идет на войну, тот готовится к ударам, — это такая португальская пословица. А мы не готовились. Англия и Франция заставили… А как французские газеты врут о португальском «энтузиазме»!
Моряки рассказывают, как несколько дней тому назад они наблюдали у северных берегов Испании потопление колумбийского парусника, который перевозил лошадей и скот. Люди спаслись, скот погиб. Жалко, жалко было тонущих лошадей и быков.
И опять разговор возвращается к «Эмилии». Сын капитана показал немецкому офицеру, где сахар, масло, сухари… Немцы забрали все, а испанцу офицер дал коробку папирос. Первый выстрел с подлодки был холостой — остановить только. Это несколько успокоило моряков, которые в первый момент перепугались до-смерти, считая, что пришел последний час. После выстрела сразу повернули, все показывали и всячески помогали уничтожению своей «Эмилии».
Немец все повторял: «Хорошее судно, капитан, хорошее судно».
— Насмехался?
— Нет, зачем: просто, как моряк моряку говорил. Корабль у нас был действительно хороший — исправный, совсем новый…
— Говорят, что около Канарских островов три больших подлодки. Но пришедшим туда после нас греческому и северо-американскому судам тамошние власти говорили, что «Эмилия» разбилась о скалы, чтобы не портить коммерции.
Ученый французский морской офицер де-Мерлиак издал в 1818 г. книгу под названием: «О свободе морей и торговли, или историческая философическая картина морского права»*. Книга насквозь реакционного автора, жестоко осуждающего не только якобинцев, но и директорию, читается с большим интересом в свете нынешней мировой войны. Спустя каких-нибудь три года после того, как коалиция, под руководством Англии, вернула трон французским Бурбонам, автор-легитимист делает следующее признание: «К англичанам можно применить то, что Макиавелли*282 говорил о венецианцах: их мирные трактаты еще более гибельны для их соседей, чем подвиги их армий». По поводу того, что англичане всеми средствами блокады преграждали подвоз съестных припасов во Францию во время войны с революцией и Наполеоном, де-Мерлиак пишет: «Я полагаю, что бичи, подобные чуме и голоду, находятся в руках бога: он один может обрекать им народы. И я думаю, что делать из этих бедствий оружие войны — значит действовать против всех законов, божеских и человеческих… Стремиться продлить у целого народа, в обширном королевстве, ужасы голода, — это нужно признать наиболее чудовищным злоупотреблением, какое можно сделать из силы; это значит попрать международное право и долг человека и христианина: таково, однако, было по отношению к нам поведение великой Британии… Иначе, какова была бы разница между европейцами и каннибалами Южного моря». /* «De la liberte des mers et du commerce ou tableau historique et philosophique du Droit maritime par m-r Gilbert de Merlhiae, lieutenant de vaisseau, membre de la Societe des Sciences de Paris»… Paris 1818.
Сегодняшние де-Мерлиаки говорят совсем иным языком о той блокаде, которой Великобритания, при содействии Франции, подвергает Германию. На вопрос о разнице между европейцами и африканскими каннибалами приходится ответить, что просвещенные европейцы располагают такими орудиями каннибализма, о которых несчастные людоеды Африки не могут мечтать.
Ко мне в гостиницу зашли два испанских синдикалиста. Один говорил чуть-чуть по-французски. Толковали о войне, о высылке, об испанской полиции. Синдикалисты жаловались, что испанец плохо поддается организации. На том простились. По их, совсем еще свежим, следам ворвался ко мне шпик. «Они хотели денег». Я сразу не понял. Тогда он протянул лапу, стал делать хватающие движения пальцами, повторяя вопрос, брызжа слюною. Им владели одновременно две тревоги: приходили враги — он проглядел! — приходили за деньгами и, может быть, получили, а он не получил, он прозевал, он остался не при чем. Он был похож на ограбленного. Я прогнал его, объявив, что мне нет дела до того, сколько именно часов он согласен посвящать своим обязанностям, что впредь я буду выходить, когда найду нужным. Шпик маячит теперь перед окнами гостиницы и, сопровождая меня, соблюдает дистанцию. Он не посвящает меня более в тайны исторических памятников и собственной биографии. Мы с ним попросту незнакомы. Так разбилась одна дружба.
XIII
8 декабря. Сегодня здесь большой праздник — Inmaculada — Непорочной, покровительницы Кадикса и испанской армии, точнее, пехоты, — ибо Inmaculada почему-то специализировалась на инфантерии. По этому поводу вчера в двух казармах были закрытые бои быков.
Сегодня в церкви монсеньоре говорил об этапах испанской истории, доказывая специальное вмешательство Непорочной во все критические моменты. Результаты, однако, более чем сомнительные.
По поводу приверженности испанцев к католической церкви. Благочестие нимало не помешало, однако, Карлу III в 1767 году беспощадно расправиться с иезуитами. В телегах их доставили со всех концов страны сюда, в Картахен, неподалеку от Кадикса. По пути они терпели жесточайшие лишения, никто не хотел их принять, многие из них вымерли. Из Кадикса их отправили прямехонько к святейшему отцу, в папскую область. Целью католичнейшего (tres catolique) испанского правительства было заграбастать богатства ордена. Благочестие, как и благодушие, прекращается там, где дело заходит о чистогане.
Прибыл из Fernando Poo (на западном берегу Африки, подле Мозамбика, недалеко от Канарии, — это остаток испанских колоний) пароход «Cataluna». По пути пять человек умерло от желтой лихорадки (умерших — в воду), 42 больных на борту. Судно более походит на госпиталь. В Fernando Poo теперь много немцев из Мозамбика. Население увеличилось с 7.000 до 10.000. Местность нездоровая — лихорадка. Чиновники и солдаты получают двойное жалованье.
Эпидемии вообще свирепствуют на пароходах, которые теперь не дезинфицируются: время дорого. Время дороже пароходов. Не только медицинский, но и технический досмотр не ведется. Вчера потонул возле Канарии большой торговый пароход Общества Penidion. Спасено 18 человек экипажа, остальные (человек 20) благополучно погибли. Компания вернет себе стоимость парохода (застрахован!), а людей и чужой товар выпишет в безубыточный расход. Война упрощает отношения и расчеты.
Вот я видел сарсуэллу в новом большом театре. Труппа приехала из Севильи на гастроли. Совсем хорошая труппа. Сарсуэлла, о которой сообщают все путеводители, как об испанской национальной особенности, всего-навсего оперетка, только короткая и немножко наивная, даже при ненаивных фабулах. Королева выбирает себе фаворитов, а по истечении месяца предает их казни, — не египетская королева, а испанская, которая носит модные наряды. Министры — они очень хороши, особенно военный, с большим животом и перьями на треуголке — шокированы таким образом правления и хотят подать в отставку. «Мы монархисты, — поют они речитативом, — но, в конце концов, так можно предпочесть республику». Королева выбирает на сей раз садовника, а капитан, придворный кадет — очень приятный тенор, — любит ее безнадежно. Но и королева томится тайно по капитану. Садовник уходит восвояси (бедняга уже тосковал по своей голове), а королева сочетается с капитаном и отказывается от престола, что доставляет и ей и всем большое удовольствие, — особенно военному министру в красном мундире с бабьим животом. Есть речитативы, диалоги, стихи, романсы, дуэты, скоморошество и лирика, — словом, оперетка, примитивнее парижских и в очень негрубом исполнении. А, главное, коротко. За вечер дается три, иногда четыре funcion (представления). Можете взять билет на одно представление или на все четыре. Просидев час в театре, уходите без оскомины и без досады. Захочется ли вернуться, это уж вопрос особый.
XIV
16 декабря. Суббота. В борьбе с Наполеоном Кадикс сыграл большую роль: здесь укрылись кортесы, политическое средоточие национальной обороны. Тогдашний прусский представитель в Мадриде, полковник Шепелер, в своей «Истории испанской и португальской революции»*, такими высокопарными словами говорил о значении Кадикса: «Как система мира связана с Сириусом, так и судьба Европы и, может быть, всего земного шара связана с Кадиксом… Надежды европейских тронов и народов перенесены в уголок крайнего запада». В то самое время как кортесы назвали городок под Кадиксом именем Сан-Фернандо, в честь своего короля, этот последний всячески угождал захватившему его в плен Наполеону, чурался народного движения, пил за великого императора и стремился породниться с ним. В конце концов, Фердинанд вместе со своим ничтожным отцом «добровольно» отрекся от престола, выговорив себе от Наполеона приличную пенсию. Опасаясь за свою драгоценную жизнь, Фердинанд призывал верных испанцев оставить его в покое, признать Жозефа Бонапарта королем и не предпринимать никаких безрассудных шагов сопротивления. И вот этот пленник Наполеона, этот униженный содержанец, которому стоявшие за кортесами народные массы вернули трон против его собственной воли, начинает свою королевскую карьеру с того, что обвиняет кортесы в узурпации своих наследственных прав. С пути, из Валенсии, не доехав даже до Мадрида, он громит узурпаторов, которые осмелились назвать армию и государственные учреждения национальными, тогда как им надлежит называться королевскими. Он отказывается признать конституцию 1812 года и приступает к разгрому либералов, доставивших ему трон. Монархические историки находят для этой политики поистине великолепное оправдание: «Как, — восклицают они по адресу либералов, — вы хотите ограничить власть того самого монарха, ради которого страна, под руководством кортесов, пролила столько крови!». /* «Histoire de la revolution d’Espague et de Portugal ainsi que de la guerre qui en resulta, par m-r de Schepeler, colonel et ci-devant charge d’affaires de Prusse a Madrid». Traduit sous les yeux de l’auteur, Liege 1831.
Отметим мимоходом, что условия, которые навязали Кадиксу в эпоху Наполеона исключительную политическую роль, дали в то же время новый толчок его упадку. Под влиянием революции стали отрываться от Испании ее южно-американские владения. Между тем, экономическое значение Кадикса целиком опиралось на колониальное могущество старой Испании.
Дальнейшая история короля Фердинанда не менее поучительна. Он правил самовластно до 1820 года, когда в испанской армии вспыхнуло революционное восстание, встретившее сочувствие народа и охватившее мадридский гарнизон. У министров и у двора душа, как полагается в таких случаях, ушла в пятки. Фердинанд первым делом выпускает манифест, в котором обещает народу смягчение налогов, предлагает выражать свои «мнения» о нуждах и пользах отечества и в то же время обрушивается на крамольников, — ни дать, ни взять наш Романов в 1905 году. Дело это было 3 марта 1820 года. Но манифест запоздал, движение растет, — и уже 6 марта Фердинанд приказывает созвать в возможно непродолжительном времени кортесы, не определяя, однако, какие именно, с какими полномочиями и в какой срок. Наконец, на следующий день он издает новый манифест, в котором говорится дословно: «Поелику воля народа повсеместно обнаружилась, я решился присягнуть конституции, изданной генеральными и чрезвычайными кортесами в 1812 году», т.-е. теми самыми кортесами, которые доставили Фердинанду, против его собственной воли, трон, и которые он немедленно затем разогнал за узурпацию его «наследственных прав». Мудрено ли, если почтенный испанский автор двухтомной истории Фердинанда, впрочем, предусмотрительно скрывший свое имя, жалуется и негодует на то, что революционеры обнаружили «грубое недоверие к намерениям короля в тот именно момент, когда его величество дал наиболее яркое доказательство своей благожелательности».
Лживость и подлость правящих проявляется, в конце концов, в довольно однообразных формах. Взять ли роль Англии в войне за испанское наследство или роль испанской монархии (а также и либеральных буржуа) в борьбе с наполеоновским владычеством — казалось бы, эти классические уроки должны бы навсегда застраховать народы от дрянного легковерия. Ведь все эти грабежи, насилия, обманы, вероломства уже проделывались и разоблачались, — тем не менее они повторяются каждый раз в более широких масштабах. Чтение многих глав человеческой истории нередко порождает такого рода рецидивы возмущенного рационализма. Но суть-то в том, что народы очень мало чему учатся из истории — уже по тому одному, что не знают ее. Она доходит до них — поскольку вообще доходит — в искажении школьной легенды, национальных и церковных праздников и в виде вранья официозной прессы. Те исторические факты, которые должны бы просветлять народы, становятся, наоборот, орудием их дальнейшего одураченья. Пока что история делается эмпирически. В отличие от техники, здесь еще почти нет массового накопления опыта. Марксизм есть великая попытка использовать уроки истории, для того чтобы сознательно руководить ею. Но марксизм есть пока еще орудие будущего…
На изложенном выше история Фердинанда не закончилась. Дальше развернулась едва ли не самая красочная глава. Фердинанд прославлял в официальных воззваниях конституционный режим, а в то же время организовал на севере с помощью Людовика XVIII абсолютистские банды. Однако правительственные войска разгромили роялистов. Но Священный Союз не дремал. «Успокоение» Испании было им в конце 1820 года возложено на Францию. Россия, Франция, Австрия и Пруссия обратились к испанскому правительству с грозными нотами. Англия вильнула хвостом и получила в обмен за этот «жест» от Испании крупнейшие материальные выгоды. Вмешательство держав Священного Союза было тем гнуснее, что революция 1820 года только восстановила конституцию 1812 г., в свое время признанную всеми державами, в том числе и нашим «благословенным». Но тогда, в 1812 г., Испания нужна была против Наполеона… 6 апреля 1823 г. французская армия выступила в поход, а 23 мая группа испанских грандов уже подносила благодарственный адрес герцогу Ангулемскому, вошедшему во главе французских войск в столицу Испании. Фердинанд находился в это время с кортесами в Севилье. Во все критические моменты, когда нужно было принять решение или ответить на прямой вопрос, этот трус обнаруживал у себя ужасающий припадок подагры. Это повелось еще с первой революции. Но в Севилье ему уклониться не удалось, — он оказался вынужден подписать манифест против чужестранной интервенции. «Они называют военным возмущением, — говорит манифест о Священном Союзе, — реставрацию конституционной системы в Испанской империи. Они дают свободному приятию имя насилия и моему присоединению — название плена». Из Севильи кортесам пришлось переехать в Кадикс, как в пункт наиболее надежный по своим географическим условиям. Однако французская армия взяла Кадикс уже 28 сентября. Организатор революции, генерал Риэго, сражался до конца, переезжал из города в город, был разбит, схвачен крестьянами, привезен в Мадрид и повешен. Фердинанд VII вздохнул полной грудью. Уже знакомый нам испанский историк-лизоблюд пишет по этому поводу: «Неотвратимые законы провидения свершились, и Фердинанд VII вступил в полноту своих прав».
Эти пятнадцать лет политической истории Испании (1809 — 1823) полны поучительности. Но народы, и в частности испанский, учатся медленно, тяжело и нуждаются время от времени в повторении пройденного. Нынешняя эпоха империалистской войны преподаст народам, нужно думать, незабываемые уроки. Во всяком случае все, что было, бледнеет перед тем, что есть.
Для памяти. Историк испанской революции рассказывает о политиках, которые за пять минут до победы народного движения клеймили его как преступление и безумие, а после победы «высовывались вперед». Эти ловкие господа, — продолжает историк, — появлялись во всех последующих революциях и кричали громче всех. Испанцы называют таких ловкачей pancistas — от слова «брюхо» (от этого же слова происходит прозвище нашего старого знакомца Санхо-Панса). Название (брюхолюбы?) трудно переводимо, но трудность тут лингвистическая, а не политическая. Самый тип вполне интернационален.
XV
В Барселону и в Барселоне
В Кадиксе приготовления к рождеству в разгаре. Соблазнительные окна магазинов, у которых застаиваются босоногие чистильщики сапог. Индюшек крестьяне привозят на ослах со всех сторон. Раскормленные индюшки качаются на ослиных ребрах в особых клетушках, похожих на опрокинутые летние шляпы.
Пароход на Нью-Йорк отходит из Барселоны 25 декабря и заходит в течение нескольких дней во все восточные и южные испанские порты, в том числе и в Кадикс. Какой смысл семье приезжать в Кадикс по железной дороге, когда все мы можем сесть в Барселоне на пароход. Но для этого мне нужно попасть в Барселону. Пустят ли? Барселона — не только порт, но и центр рабочего движения. Новая серия хлопот — телеграмм, писем, телефонных переговоров с Мадридом. Мои ходы шли через голову префекта и увенчались неожиданным успехом: мадридские власти разрешили выехать в Барселону.
Префект, который из amigo сделался врагом, прислал мне через шпика счет на 17 песет 60 сантимов за телеграмму, которую он якобы давал в связи с моими хлопотами. После крушения надежд получить в знак дружбы более серьезную мзду, amigo решил извлечь из этого шаткого дела хоть маленькую пользу. Я уплатил без разговоров. В Барселону выехал 20 декабря с двумя шпиками, честь-честью. Ехать через Мадрид, дорога знакомая.
21 декабря утром, в 8 часов, прибыли в Мадрид. На вокзале встретил нас одноглазый шпик. Вот не думал его снова увидеть! За ранним часом он был трезв и не проявлял энтузиазма. Мои ахенты (кадикские) очень хотели остаться на день в Мадриде. Я согласился в надежде увидеть Депре. Но он уже уехал в Париж. День оказался почти ни к чему. Мадрид мокрый. Огромная кофейня битком набита не то дельцами, не то бездельниками. Знакомые улицы. Парламент. Зайти разве, поблагодарить республиканцев за запрос? Ох, испугаются. Здание кортесов, с шестью коринфскими колоннами, двумя бронзовыми львами и треугольником символической скульптуры над входом, построено было в середине прошлого века. Тогда оно могло казаться внушительным, по крайней мере в Мадриде, теперь кажется провинциальным и здесь. Новые здания банков куда импозантнее! Снова по музеям и галереям. Снова гляжу с интересом, не чуждым удивления, зурбарановских рыцарей духа в монашеском облачении. В Академии (Alcala, 13) писанный Гойей портрет «Le prince de la Paix», знаменитого фаворита, — в шитом мундире сидит мужчина в соку, спально-вельможный, потемкинский тип. В музее del Prado портрет Фердинанда VII, писанный тем же Гойей. Гнусный и жалкий оригинал не стоил этой кисти. Бегло прохожу по музею нового искусства (Museo del Arte moderno). Кадикские шпики стучат каблуками за спиной.
Вокзал. Новый маршрут. Мадрид — Сарагосса — Барселона. Новые шпики.
Сарагосса — две «знаменитые» осады во время наполеоновских войн! Революционный генерал Палафос. Со знаменитыми городами то же, что со знаменитыми людьми: при личном свидании они разочаровывают. Плохой кофе на вокзале. А когда выйдешь на вокзальный двор в рассветных сумерках, — грязь, телеги с мешками, шум, дым из-за соседней крыши, сиплые утренние голоса, багровая полоса на небе за крестом церкви. Это — Сарагосса, т.-е. поверхностное от нее впечатление.
«Героическая Сарагосса учит нас, — читаем в старой книге, — что массы камней, какими являются наши великие города, представляют собою лучшие укрепления и могут быть защищаемы еще более убийственно». Это надо усвоить всем революционерам. «Сарагосса остается навсегда блестящей точкой в истории… Если уход из Москвы был велик на манер скифов, то защита Сарагоссы превосходит этот подвиг настолько, насколько бой превосходит в благородстве пожар и бегство, — хотя бы последние достигали иногда более значительных целей». Что обречение Москвы огню было героизмом на скифский манер, это верно. Но рассуждения о нравственном превосходстве одних методов войны над другими звучат чистейшим дон-кихотством для поколения, умудренного опытом нынешней бойни.
Степь неприютная. Пустыня. Холмы. Рыжая глина, песок, камни, кремень. Села — камень и глина на глине и камне — и все того же бурого цвета.
22-го, около 12 дня. Эбро очень интересен, куда живописнее Гвадалквивира. Быстро текут буроватые воды, образуя маленькие водовороты, которые сшибаются друг с другом.
Ближе и ближе к Средиземному морю. Местность оживленнее. Оливковые деревья. Огород зеленеет — 22 декабря!
Барселона, столица Каталонии. Большой город испано-французского склада. Ницца в сочетании с фабричным адом. Много дыма и гари в одной части, много фруктов и цветов — в другой. Вынужденный визит в префектуру. Здесь меня так же бессмысленно задержали, как и в префектуре Мадрида, в самом начале этой истории. В голодном и злобном оцепенении просидел я несколько часов. И когда выяснилось, что мне нечего делать в префектуре и меня отпустили в сопровождении двух атлетов так называемой «анархистской бригады», я, чтоб отвести душу, отправился на телеграф и послал депешу графу Романонесу: «По приезде в Барселону был задержан в префектуре три часа без возможности умыться и поесть. Объясните мне, чего от меня хочет ваша полиция?». Романонес, разумеется, ничего не объяснил, да и вопрос мой имел риторический характер.
Уже знакомый нам старый дипломат Бургоен такими словами характеризует каталонцев: «Тут пахнет добычей — вот слова, которые приводят каталонца в движение. Дух торговли овладел этой нацией, не ослабляя, однако, ее упорства… Каталонец — привилегированный контрабандист Испании; все, что его фабрики не могут произвести, он покупает за границей и ввозит в свою страну под своей маркой… «Это каталонец», — говорит испанец, — когда хочет охарактеризовать человека, не останавливающегося ни перед какими средствами в погоне за деньгами… Каталонцы не утеряли еще воспоминания о своих старых обычаях. Призрак древней свободы живет в их головах». Каталония и сейчас остается самой предприимчивой частью Испании. Барселона — индустриальный город современного типа. В то же время Каталония и по сей день сохранила свои сепаратистские тенденции. Исторические традиции живучи не просто вследствие консерватизма человеческой психики, а потому, что, сохраняя привычную форму, они незаметно обновляют свое содержание.
Приказ о моем аресте, как оказывается, разослали сгоряча по всем городам и весям Испании. По крайней мере, у одного барселонского шпика из анархистской бригады, — т.-е. бригады для борьбы с анархистами, — я видел свою фамилию в списке разыскиваемых: он сам показывал, чтоб удостовериться, так ли. Фамилия была переврана почти до неузнаваемости.
Прибыла семья. Осматривали Барселону. Мальчики одобряют море и фрукты. Выезжаем 25-го, т.-е. в первый день рождества.
XVI
В Америку
Разговор с шефом анархистской бригады (он пояснил мне с достоинством: и социалистской, хотя в титуле это не значится).
— Вы не будете, надеемся, высаживаться в испанских пристанях.
— Нет, буду, у меня там почта.
— Хорошо, хорошо, за вами будут только следить.
— Это уж ваше дело.
Но в Валенсии не выпустили. Сыщик с шарфом на шее и двое полицейских плотно встали у мостков. «Приказ — не пускать». Я вызвал шефа. Он очень почтительно, с шляпой в руках, объяснил то же самое: приказано не пускать. Я ответил, как полагается, что уступлю только силе, и вышел на мостки, где полицейские почти ласково остановили меня. Отправил, по примеру прошлого, телеграммы: префекту Барселоны (приказ исходил от него), шефу «бригады», редакции барселонской «Solidaridad Obrero» («Рабочая Солидарность») и в Мадрид: министру внутренних дел, «El Liberal», «El Socialista», — протестуя против учиненного на пароходе скандала. Шеф бригады говорил мне в Барселоне: «Никто на пароходе не будет знать» (о слежке). Между тем, все пассажиры заинтересовались, шушукались, следили за мной, передавали глазами друг другу, — пришлось объяснять, в чем дело. Слово Циммервальд пошло по устам.
В Малаге повторилась та же история. Молодой сыщик, которому указал меня глазом пароходный служитель, заявил, что приказано не пускать. Я потребовал у него документ и записал фамилию — «на всякий случай». На какой, собственно, случай, сказать затрудняюсь.
На палубе, при тусклом свете лампы, не моя рук, испанский доктор смотрел глаза пассажирам третьего класса, подворачивая им веки. Одного сейчас же вернул. Трахома! Нью-Йорк не примет. Америке нужен здоровый рабочий скот.
31 декабря 1916 г. С субботы на воскресенье, в семь часов утра — между Малагой и Кадиксом — пароход внезапно остановился перед какой-то горой. Я не знал, что это, когда глядел через иллюминатор. Оказалось: Гибралтар. Гора, как гора, окруженная зданиями и гирляндами пушек. Вошли в бухту Алжезираса. Один из пассажиров, художник-француз, человек вящей любознательности, насчитал 65 английских военных судов. Великолепный итальянский угольщик ждал инспекции, как и мы. Подошел маленький катерок, на котором торчали три английских офицера и босой матрос ковырял пальцем в носу, забыв о достоинстве Великобритании. Спустили веревочную лестницу, офицеры поднялись наверх, пожали руку испанскому помощнику капитана и полезли на капитанскую рубку наводить ревизию. Минут через десять, в течение которых матрос успел обуться, благополучно отбыли. Но мы оставались в алжезирасской бухте еще часа два. Пароход наш, не спуская якоря, шатался из стороны в сторону, как пьяный. С одной стороны гора, с другой — белые здания Алжезираса. Было такое ощущение, что бессильно треплешься в стальных тисках. Пушки с гибралтарской скалы и военные суда замыкали нашу испанскую щепу, как клещи. За спиной в утренней дымке горы Атласа — Африка!
«Монсерат», пароход наш, ужасная дрянь, — старье, малоприспособленное для плавания за океан. Но испанский флаг есть все же флаг нейтральный, значит снижает число шансов на потопление. По этой причине испанская компания берет дорого, размещает плохо, кормит того хуже.
Пароходная публика сплошь из «уставших от Европы». Без крайности ныне никто не поедет, разве что попросят.
Француз-художник, с женой, девочкой Алис и стариком-отцом. Они, включая и старика, первыми откликнулись почему-то на слово Циммервальд. Молодой серб с женой и приятелем едут в Америку до конца войны. Не знают ни одного языка, кроме сербского. Три американца, два молодых, третий — поношенный — что-то среднее между «джентльменами» и проходимцами. В курительной комнате они кладут ноги на стол или по одной ноге на кресло и, испаряя алкоголь, разговаривают о Hacienda (испанское министерство финансов), песетах, Мексике, ценах, Португалии, выражаются намеками, смеются громоподобно, но одним горлом и губами, не меняя выражения лиц. На редкость гнусное трио!
Француз, посредственный шахматист, — шахматы на пароходе в большом ходу, — но «лучший бильярдист» во Франции: зарабатывал в Париже 100 франков в день на бильярде, — что будет в Нью-Йорке, неизвестно. Зачем же он едет туда? Неловкость во всей группе. Зачем? Зачем? Условия… эта проклятая война… А, понимаю! Дезертир! Публика первых двух классов сразу освещается в моих глазах новым и — каким убедительным светом: это в большинстве своем патриоты, которые любят жить за счет отечества, но не согласны умирать за него. Пароход дезертиров! Отсюда их приватный интерес к… Циммервальду.
Бильярдный маэстро рассказывает головокружительные истории о бильярдных игроках. Целый особый мир страстей и карьер. Такой-то выгонял 300 франков в день. Такой-то заработал и «проел» восемь миллионов. Да, да, восемь миллионов. Испанский инженер, полиглот, подружился в Америке с русским офицером-эмигрантом, изучает русский язык, возвращается в Филадельфию. Другой инженер, еврей из России, офранцузившийся, т.-е. переменивший подданство и впитавший наиболее отравленные газы французской цивилизации, богат, глуп, груб с пароходной прислугой, явно дезертирует из второго своего отечества. Бельгиец написал книгу о сахарном производстве и знает немного китайский язык. У него лицо пастора, но порочного. Происхождения явно фламандского, но по культуре и симпатиям — валлон. Когда не должен будет больше добывать средства к жизни, — так он рассказывает, — то займется созданием нового языка. Эсперанто его не удовлетворяет. Новый язык необходим: ни в одной нации он не находил до сих пор достаточно читателей для своих книг. Раздел Бельгии, по его словам, был бы выгоден для всех и мог бы ускорить конец войны. Несомненный дезертир. Один из пассажиров, очевидно, нежный семьянин, разливается на тему о том, что он «хотел» служить во что бы то ни стало, но жена не хотела, а теперь он испытывает угрызения совести. Тут много таких, которым жены и мамаши помешали служить, и которые испытывают угрызение совести перед обедом.
Дама-испанка, за которой, с момента ее появления на пароходе, ухаживают все незанятые джентльмены первого класса и некоторые — второго. Прислуга из Люксембурга у французской семьи — единственная вполне привлекательная человеческая фигура. Молодой грек с сигарой и перстнями. Молодой мулат с булавкой в галстуке. Испанская гувернантка с болезненной девочкой. Пять-шесть попов и попиков разного возраста, один, француз, потоньше, остальные, кажись, все испанцы, попроще. Ведут пропаганду среди детей. Дали старшему мальчику благочестивую картинку после того, как сыграли с ним в шашки. «Детей полезно в пути подучить английскому языку, чтоб облегчить им первые дни в Америке». И святые отцы занимаются с детьми по святым текстам.
Труднее всего разобраться в пассажирах третьего класса. Эти лежат в тесноте, двигаются мало, мало разговаривают, ибо мало едят, — угрюмые, плывущие от одной нужды, злой и постылой, к другой, окруженной пока неизвестностью. Америка работает на воюющую Европу и нуждается в свежей рабочей силе, только без трахомы, без анархизма и других болезней. А сколько десятков тысяч испанских рабочих перешло на работы в обезлюженную Францию…
XVII
Мальчики в возбуждении:
— Знаешь, кочегар здесь очень хороший, он репюбликан. (Вследствие непрерывных перебросок из страны в страну, из школы в школу, они говорят на некотором условном языке.)
— Республиканец? Да как же вы его поняли?
— Он все нам хорошо объяснил. Сказал Альфонсо, а потом так (жест прицела из ружья): паф-паф.
— Ну, значит действительно республиканец.
Мальчики тащат для кочегара малагу (сушеный виноград) и другие привлекательные вещи. Они нас знакомят. Республиканцу лет двадцать, и насчет короля у него, по-видимому, взгляды вполне определенные.
Туго набитый людьми пароход открывает детям поле совсем необычных наблюдений. Они по несколько раз в день делятся ими и нередко поражают неожиданностями мысли и языка.
«Она женатая, а со всеми делает влюбление», говорит старший про испанку, которая оказывается австриячкой, замужем за французом, и на которую они натыкаются во всех укромных углах парохода. Про француза-художника спрашивают: «Зачем у него два кольца: одно женательное, а другое какое?». Про французскую даму: «Она только браслетится и кольцетится». Эти выражения могут показаться выдуманными. Но они записаны буква в букву. С католическими попами мальчики играют в шашки и поддавки, но религиозные атаки выдерживают стойко. С республиканцем в кочегарке живут душа в душу.
1 января 1917 г. Все на пароходе друг друга поздравляют с новым годом и предаются размышлениям о Новом Свете по ту сторону океана.
В результате ли телеграмм из Малаги или по иным причинам, но в Кадиксе позволили съехать на берег. Вез молодой лодочник, оказался немец, по профессии мясник, два года в Кадиксе, пытался несколько раз тайком пробраться на пароход, предлагал до 50 песет за укрытие, ничего не вышло. Не хотят везти в Америку немца, да и только, боятся английского дозора.
На пристани старые знакомые, на первом месте потомок гранда и почитатель энциклопедиста Мауры. Последний визит Кадиксу. Приморский бульвар. Улица герцога Тетуан с окнами игорных клубов. Памятник Морету. Английская сервесерия. Библиотека, где тихо работает книжный червь. Почта, откуда послано столько писем и телеграмм.
Возвращались вечером на парусной лодке. Море разыгралось в течение получаса. Вода хлестала справа и слева, обдавала спину и заливалась в ботинки. «Монсерат» показался после этого близким и надежным.
На следующее утро. Покидаем через час последний испанский порт. Пароходик доставил группу новых пассажиров. На палубе его провожающие. Солнце печет прекрасно. Чиновники компании с бумагами. Шпик маячит на пристани.
Прощай, Европа!.. Но еще не совсем: испанский пароход — частица Испании, его население — частица Европы, главным образом, ее отбросы.
Новые пассажиры. Англичанин-гигант. Молодая и скорее привлекательная рожа. Широк в плечах. Ходит — шатается — в огромных туфлях. За ним увиваются два почитателя. Исповедует ницшеанские теории. Племянник Оскара Уайльда. Делает неглупые замечания. Профессия? Боксер, только под чужой фамилией. Но отчасти и французский писатель, по матери-француженке. О своих компатриотах по материнской линии отзывается презрительно: Наполеона они неспособны создать во второй раз. Их герой — возьмите Жоффра — честная посредственность. Они ударились в американизм вчерашнего дня. Америка же мечтает о Людовике XIV. Боксер прямо из Барселоны, где дрался с Джонсоном и был побит. В Кадикс ехал по железной дороге, чтоб избежать Гибралтара и английской ревизии. Этот, по крайней мере, открыто называет себя дезертиром: он создан для арены цирка, а не для поля брани.
— Видите, французский художник с фальшивой головой Иисуса? Это мой коллега. Он тоже дезертир, только у него папаша с миллионом.
Атлет знает английский, французский, немецкий, итальянский, древнегреческий языки (да как!), изучает испанский, занимается музыкой. Он очень оптимистически беседует о возможностях «работы» в Америке с французом-бильярдистом, который оказывается сверх того и чемпионом фехтования.
Впервые узнаю пароходного кюре в этом весельчаке, в куцем вицмундире над законченными округлостями тела, в синем форменном картузе над круглым, крепким, бритым лицом, с папироской в зубах и руками в карманах. Он производит впечатление шефа кухни, знатока в папиросах, винах и других вещах. По воскресным и праздничным дням облачается в рясу и служит мессу. Французский кюре со скромным ужасом глядит на его папиросу и колышущийся от хохота живот.
От Барселоны до Кадикса и от Кадикса далее, в течение первых восьми — десяти дней погода стояла прекрасная: солнечная, ровная, по ночам душно, несмотря на открытое окно каюты. Это — в конце декабря и начале января. Испанское солнце, Гольфштрем!..
Опытные путешественники, заменяющие в дороге старожилов, предсказывали на послезавтра, потом на завтра резкие перемены в температуре воды и воздуха. Но на «завтра» и на «послезавтра» погода становилась еще лучше вчерашней, и опытные путешественники, с ссылками на помощника капитана и метр-д’отеля, утверждали, что это ненормально и что Гольфштрем оказывается шире, чем ему полагалось быть… Тем не менее, матросы натянули по бортам верхней палубы защитную парусину, к великому недоумению публики. Но когда проехали Новую Землю, погода дрогнула, — ветер, затем дождь, корабль закачало серьезнее, кое-кто перестал обедать. А дальше пошло все хуже. «Монсерат» трещал и захлебывался. На палубе встречаются одиночки. Боксер качается и блещет афоризмами.
— Что такое океан? Сферическая пустота, наполненная взбунтовавшейся холодной соленой водой… Французский поэт назвал океан старым холостяком. Пусть так! Но от него мутит, тошнит и рвет.
Большинство пассажиров лежит вповалку.
Воскресенье, 13 января 1917 года. Въезжаем в Нью-Йорк. В три часа ночи пробуждение. Стоим. Темно. Холодно. Ветер. Дождь. Причалил к нашему почтовый пароход. Оборвалась веревка. Столкнулся с нашим и чуть не расшибся. Крики. Светает. В порту, опустевшем за время войны, все же много судов. Серое небо над серой зеленой водой. Сверху каплет. Тронулись снова. Берег в тумане. Зимние деревья, портовые здания. Все подсказывает громадину, которая пока еще скрывается в сумерках туманного утра.
На этом Испания заканчивается.
*252 Декарт, Рене (1596 — 1650) — знаменитый французский философ, родоначальник рационализма в новой философии. Считая идеалом человеческого познания математику, Декарт стремился построить философию на таком основании, которое по своей самоочевидности не уступало бы математическим аксиомам, и полагал, что таким основанием должно быть признано положение: «я мыслю, следовательно, я существую». В истории математики Декарт известен как создатель аналитической геометрии.
*253 Паскаль, Блез (1623 — 1662) — знаменитый французский математик и религиозный мыслитель. Обладая исключительными математическими дарованиями, он в ранней молодости написал замечательные исследования в области геометрии и сделал несколько важных открытий, но вскоре впал в крайний церковный мистицизм и отказался от научной деятельности. В этот период он выпустил книгу «Письма к провинциалу», представляющую собой страстный памфлет против иезуитов, и работал над большой книгой о религии, которую, однако, не успел закончить. После его смерти наброски к этой книге были собраны и изданы под заглавием «Мысли о религии».
*254 Ибсен, Генрих (1828 — 1906) — знаменитый норвежский писатель, автор многочисленных драматических произведений. Наиболее известные из них, «Бранд», «Пер Гюнт», «Нора», «Враг народа» и др. В большинстве своих произведений, проникнутых идеями анархического индивидуализма, Ибсен изображает конфликт между сильной и цельной личностью и окружающей ее мещанской средой.
В 1901 г. Л. Д. Троцкий писал об Ибсене:
«История европейского общественного сознания никогда не забудет тех пощечин, тех поистине славных пощечин, которые Ибсен нанес чисто вымытой, хорошо причесанной и блещущей самодовольством мещанской физиономии. Пусть Ибсен не указывает идеалов впереди, пусть даже его критика настоящего далеко не всегда исходит из надлежащей точки зрения, — он все же рукою гениального мастера оголил перед нами мещанскую душу и показал, сколько внутренней дрянности лежит в основе мещанской благопристойности и добропорядочности. Когда вглядываешься в неподражаемые мещанские образы, созданные в лучшие моменты его творческой работы, — невольно приходит в голову мысль, что стоило в одном-двух местах чуть-чуть сильнее нажать кисть, прибавить два-три едва заметных штриха — и социальный тип высочайшего реализма превратился бы в глубокую социальную сатиру». (См. Л. Троцкий, т. XX, стр. 193 — 194.)
*255 Иглезиас, Пабло (1849 — 1925) — главный руководитель испанской социалистической партии. По профессии — рабочий-типограф. Был одним из основателей испанской секции I Интернационала. Со времени основания испанской социалистической партии Иглезиас постоянно избирался во все ее руководящие органы. Одновременно Иглезиас состоял председателем организованного им объединения профессиональных союзов «Всеобщего Союза Труда». В последние годы своей политической деятельности Иглезиас занимал умеренно-революционную, а впоследствии определенно реформистскую позицию. В 1909 г. он был избран депутатом палаты только благодаря блоку социалистов с левыми буржуазными партиями. Во время мировой войны Пабло Иглезиас откровенно высказывался за участие Испании в войне. В декабре 1925 г. Иглезиас умер.
*256 Дерулед, Поль (род. в 1846 г.) — французский политический деятель. Участвовал в франко-прусской войне 1870 — 1871 гг.; в битве под Седаном был ранен и взят в плен, но вскоре бежал. Принимал участие в подавлении Парижской Коммуны. В 1882 г. основал «лигу патриотов», ставившую себе главной целью подготовку новой войны с Германией. В 1889 г. Дерулед был избран в парламент, где отстаивал монархические взгляды. Во время процесса Дрейфуса выступил как ярый антисемит. За связь с монархическими организациями и попытку произвести государственный переворот был арестован и приговорен к 10 годам изгнания из Франции. В 1905 г. был амнистирован и вернулся во Францию, где, впрочем, уже не играл значительной роли.
*257 Рембрандт Ван-Рейн (1606 — 1669) — знаменитый голландский художник. Отличительной чертой его творчества является глубокий реализм, оказавший огромное влияние на всю мировую живопись.
Рибейра (1588 — 1656) — испанский живописец. Картины Рибейра посвящены главным образом религиозным темам: «Мучение св. Варфоломея», «Мучение св. Лаврентия» и т. д.
Бос, Иероним (1462 — 1530) — нидерландский живописец Ван-Акен, прозванный Босом по месту его рождения (гор. Бос). Картины Боса посвящены главным образом религиозным темам.
*258 Веласкес, Диего-Родригес (1599 — 1660) — знаменитый испанский живописец.
Мурильо, Бартоломе-Эстебан (1617 — 1682) — знаменитый испанский живописец, ученик Веласкеса. Наиболее известные его картины посвящены религиозным темам, но им написан и ряд реалистических картин, а также большое число портретов.
Греко — испанский живописец и скульптор. В первый период своего творчества был последователем венецианских мастеров. Позже отошел от реалистических тем, и в его картинах начал преобладать религиозный элемент. Греко был крупным новатором в испанской живописи. Его считают родоначальником современного импрессионизма.
*259 Гойа, Франциско (1745 — 1828) — знаменитый испанский художник; сын крестьянина. В начале своей деятельности увлекался религиозными темами и писал картины для церквей, но затем перешел к реалистическому изображению действительности. Лучшие произведения Гойа: «Капризы», «Бой быков», «Пленные» и др. В творчестве Гойа тесно переплетаются реалистические и романтические черты. Гойа известен также как выдающийся скульптор и гравер.
*260 Депре — во время войны был левым социалистом, связанным с революционными синдикалистами Росмером и Монаттом. Он работал директором мадридского филиала французского страхового общества. В дальнейшем Депре стал членом коммунистической партии, бросил свой пост мадридского директора и принял должность главного администратора центрального органа партии «L’Humanite». В настоящее время Депре работает в колониальной комиссии французской коммунистической партии.
*261 Циммервальд — название швейцарской деревни, в которой 5 — 8 сентября 1915 г. происходила конференция левых интернационалистских меньшинств социалистических партий. Конференция, ставившая себе целью объединить все революционные элементы социалистического движения, оказалась далеко не однородной по своему составу. Приводим из статьи Л. Д. Троцкого «Работы конференции» («Наше Слово» от 14 октября 1915 г.) характеристику течений, боровшихся на конференции.
«Среди участников конференции было несколько течений, и они уже обнаружились в докладах национальных делегатов и особенно во время прений по главному вопросу порядка дня: отношение к войне и борьба за мир.
Одна часть конференции, стоявшая на крайней левой, исходила из того, что старые социалистические партии, как германская и французская, связывая свою судьбу с судьбой капиталистических государств в наиболее ответственный период европейской истории, тем самым политически ликвидировали себя не только на этот критический период, но навсегда. Рабочие партии смогут возродиться только из новых элементов. Они должны повсюду поднять знамя раскола и порвать все организационные связи с политиками Burgfrieden’a и l’union sacree (гражданского мира и священного единения). Наиболее ярким выразителем этой группы являлся на конференции Ленин; к нему и его ближайшим друзьям более или менее тесно примыкали шведский депутат, вождь группы левых, Хеглунд и руководитель норвежского союза молодежи Норман.
К другой группе, игравшей на конференции в известном смысле роль «центра», примыкало некоторое число делегатов, которые с не меньшей, чем первая группа, враждой относились к политике официальных западно-европейских партий. Но они не считали в тот момент организационный раскол общеобязательным условием работы в духе интернационализма. Представители этой группы, как и крайней левой, исходили из того, что крушение Второго Интернационала есть результат целой исторической эпохи политического застоя и неподвижности международных отношений, по крайней мере в Западной Европе. Целое поколение в рабочем движении сложилось в атмосфере систематического приспособления к парламентарному государству и в критический для этого государства момент связало свою судьбу с его судьбой. Представители этой группы считали, как и левые, что эпоха после войны не будет ни в каком смысле возвратом к прошлому, точно ничего не случилось. Глубокие перемены произойдут и в недрах социалистических партий. Но поскольку дело идет о массовых организациях, как на Западе, организационный раскол, по мнению центра, не вытекает еще из политической необходимости. Дело идет пока что о непримиримой идейной и политической борьбе за влияние на массы внутри организаций. К этой второй группе принадлежали левые элементы немецкой делегации («спартаковцы»), Роланд-Гольст, Балабанова, часть итальянских делегатов, часть русских, балканских и швейцарских делегатов.
Наконец, третью группу составили наиболее умеренные элементы, которые главную задачу конференции видели в демонстрации за мир, в большинстве своем надеясь, что после прекращения войны нынешняя националистическая зараза в рабочем движении пройдет и все вернется в старую колею. В эту умеренную группу входила часть немецких делегатов, французы, часть итальянцев*». /* Во II томе «Война и революция» (стр. 46 — 47, изд. 1923 г.) цитируемая статья перепечатана со следующим примечанием: «Группировки, как они бегло намечены здесь, развернулись и упростились. Группы, занимавшие до известной степени центровую (но отнюдь не «центристскую») позицию на конференции, слились с крайней левой. Циммервальдская правая заняла место в каутскианском «центре» — между революционным коммунизмом и «социал-патриотизмом».
После долгих прений конференция сошлась на средней линии и выпустила манифест с призывом начать борьбу за мир без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов. Л. Д. Троцкий примыкал на конференции ко второму из охарактеризованных выше течений, т.-е. принципиально разделял позицию крайней левой, возглавлявшейся тов. Лениным, но был против немедленного организационного раскола. Большое давление на позицию «Нашего Слова» оказывал «Социал-Демократ», толкая значительное большинство сотрудников «Нашего Слова» на разрыв с Чхеидзе, Мартовым и меньшевистским ОК. В статье «Фракция Чхеидзе и ее роль» Ленин писал:
«Наше Слово» и Троцкий, браня нас за «фракционность», под давлением фактов все больше приходили к борьбе против ОК и Чхеидзе; но нашесловцы именно только «под давлением» (нашей критики и критики фактов) отступали с позиции на позицию, а решительного слова до сих пор не сказали» (Ленин, Собр. соч., т. XIII, стр. 465).
Как известно, в решительный момент решительное слово было сказано, и значительное большинство сотрудников «Нашего Слова», признав свою ошибку в организационном вопросе, перешло на сторону большевиков.
Приняв тактическую резолюцию и манифест, Циммервальдская конференция образовала постоянную интернациональную социалистическую комиссию с временным секретариатом в Берне. Впоследствии к Циммервальдскому союзу примкнуло более 20 партий и партийных меньшинств, что навлекло на них бешеную травлю со стороны социал-патриотов II Интернационала. Циммервальдское объединение просуществовало вплоть до I Конгресса Коминтерна в 1919 г., на котором оно объявило себя распущенным. Несмотря на умеренность и половинчатость своих лозунгов, Циммервальдская конференция сыграла большую роль в деле разоблачения предательства социалистических партий «большинства» и выработки взглядов последовательного революционного интернационализма, подготовив тем самым, через циммервальдскую левую, создание Коммунистического Интернационала.
*262 Дульцинея Тобозская — имя дамы сердца Дон-Кихота, героя знаменитого романа Сервантеса (см. прим. 121).
*264 Серрати (1874 — 1926) — старый лидер итальянской социалистической партии, см. т. XIV, прим. 74.
*265 Санхо-Пансо — действующее лицо в романе «Дон-Кихот» испанского писателя Сервантеса (см. прим. 121). Санхо-Пансо — комическая фигура преданного оруженосца на службе у помешавшегося на романтических фантазиях рыцаря Дон-Кихота. В противовес потерявшему рассудок идеалисту Дон-Кихоту, Санхо-Пансо представляет тип трезвого и добродушного крестьянина.
*266 «El Socialista» — испанская ежедневная газета, издающаяся в Мадриде с 1886 г.; центральный орган испанской социалистической партии.
*267 Ангиано — видный работник испанской социалистической партии; представитель левого крыла. В 1917 г. был членом стачечного комитета, объявившего 17 августа 1917 г. всеобщую революционную забастовку. Вместе с другими руководителями стачки был арестован и приговорен военным судом к каторжным работам.
*268 Маура, Антонио (род. в 1852 г.) — испанский политический деятель. Руководитель крайней консервативной партии, названной по его имени «мауристской». С 1903 по 1904 г. и с 1907 по 1909 г. Маура был премьер-министром Испании и прославился своими беспощадными гонениями на революционное движение. Особенно широкую известность получило жестокое подавление Маурой республиканского восстания в Каталонии в 1908 г. Во время мировой войны Маура, настроенный германофильски, вел кампанию за нейтралитет Испании в мировой войне. В 1918, 1919 и 1921 — 1922 гг. Маура занимал вновь пост премьер-министра Испании.
На Мауру было дважды произведено покушение со стороны анархистов, но оба раза неудачно.
*269 Маркони, Вильгельм (род. в 1874 г.) — итальянский инженер-электрик, изобретатель беспроволочного телеграфа. Первые опыты над беспроводной передачей сигналов при помощи изобретенных им приборов были им проделаны в Лондоне в 1896 г. Опыты оказались весьма удачными и доставили Маркони мировую известность. Необходимо отметить, что аппарат для беспроволочного телеграфирования незадолго до того был уже изобретен русским исследователем А. С. Поповым (ум. в 1905 г.), который демонстрировал свое изобретение, в некоторых частях тождественное с аппаратом Маркони, в 1895 г. в русском физико-химическом обществе.
*270 Морето, Августин (1618 — 1669) — известный испанский драматург, автор большого числа героических драм и шуточных комедий. Наиболее известны из его произведений трагедия «Доблестный кастильский судья» и комедии: «Презрение на презрение», «Прекрасный дон-Диего», «Тетушка и племянница» и др.
За 10 лет до своей смерти Морето бросил литературную деятельность и удалился в монастырь.
*271 Кастеляр, Эмилио (1832 — 1899) — испанский политический деятель. Был профессором истории в Мадридском университете. В 1863 г. Кастеляр основал газету «La Democracia», в которой вел агитацию за низвержение монархии и провозглашение республики в Испании. В то же время Кастеляр решительно выступал против социалистических взглядов. В 1866 г. Кастеляр за участие в революции был заочно приговорен к смертной казни. В 1868 г., вернувшись в Испанию, был избран депутатом кортесов. В 1873 г. Кастеляр вступил в министерство — сначала в качестве министра иностранных дел, а затем премьер-министра. Придя к власти, Кастеляр немедленно ввел военное положение, отменил конституционные гарантии и ограничил свободу печати. Эти меры вызвали оппозицию со стороны большинства депутатов кортесов, и Кастеляр был вынужден подать в отставку. После отставки он вновь был избран депутатом кортесов, где выступал как умеренный республиканец.
*272 Колумб, Христофор — знаменитый путешественник, открывший Америку. Родился в средине 40-х годов XV века в Генуе. Поставив себе целью открыть кратчайший путь в Индию, он с великими трудностями добился необходимых средств для снаряжения экспедиции и в 1492 г. совершил свое первое путешествие, закончившееся открытием островов Сан-Сальвадора, Кубы и Гаити. В следующем году Колумб организовал экспедицию, в результате которой им были открыты острова Мария-Галанте, Гваделупа и др. Наконец, третья экспедиция Колумба, предпринятая в 1496 г., закончилась открытием южно-американского материка. Сам Колумб не подозревал, что им открыта новая часть света, и до конца своих дней был уверен, что ему удалось только найти кратчайший путь в Индию. Колумб умер в 1506 г.
*273 Кортесы — название парламента в Испании. Впервые кортесы были созваны в городе Кадиксе в 1809 г. Созыву кортесов предшествовали многочисленные народные восстания против французского нашествия на Испанию. Основным результатом деятельности кортесов до 1813 г. явилась выработанная ими либеральная конституция (18 марта 1812 г.), составленная под непосредственным влиянием законодательных актов Великой Французской Революции. Кортесы провозгласили конституционную монархию, политические свободы, равноправие, неприкосновенность депутатов, подчинение короля кортесам и проч. Кроме того кортесы уничтожили инквизицию, запретили телесные наказания для краснокожих, отказывавшихся принять христианство, и т. д. С 1814 г. после вступления на испанский престол короля Фердинанда VII начинается борьба реакционных элементов с кортесами. Выработанная кортесами конституция была отменена, была восстановлена инквизиция, уничтожена свобода печати и т. д. В стране установилось господство реакции, вызывавшей частые вспышки народных восстаний. Всеобщее восстание 1820 г. заставило короля созвать кортесы и признать конституцию 1812 г. 28 сентября 1823 г., после вторжения французских войск в Испанию, кортесы возвратили абсолютную власть короля. В 1833 г. кортесы были вновь созваны. По конституции 1876 г. кортесы состоят из двух палат: сената и конгресса. В состав сената входят частью выборные депутаты, избираемые церковью, университетами, налогоплательщиками высших разрядов, частью депутаты, назначаемые королем. Конгресс состоит из 417 депутатов, избираемых на 5 лет. Избирательным правом в кортесы пользуются лица не моложе 25 лет, проживающие в течение 2-х лет в пределах избирательного округа.
*274 Фердинанд VII (1784 — 1833) — испанский король. Вступил на престол в 1808 г. Вследствие угроз Наполеона I Фердинанд VII вынужден был отказаться от престола и вскоре был Наполеоном отправлен в замок Валенсе. В 1913 г. Наполеон возвращает Фердинанд VII корону. Вступив вторично на престол, Фердинанд VII немедленно отменил радикальную конституцию 1812 г. и начал энергичную борьбу с кортесами (см. прим. 273). Все царствование Фердинанда VII заполнено непрекращающейся борьбой короля и окружающих его реакционно-клерикальных клик с революционным движением в стране. С 1814 по 1820 г. против Фердинанда VII было поднято более 10 восстаний; все они были жестоко подавлены королевскими войсками. В 1820 г. восставшие инсургенты ненадолго овладели городом Кадиксом. Когда угроза со стороны революционного движения стала особенно реальной, Фердинанд VII, в 1822 г., обратился к французскому королю Людовику XVIII за помощью, и весною 1823 г. французская армия вступила в Испанию. С победой французов Фердинанд VII восстановил свою власть и окончательно утвердил в стране господство крайней реакции.
*275 Альфонс XII (1857 — 1885) — испанский король. После революции 1868 г. в Испании уехал в Париж. С 1870 г., после отречения от престола его матери королевы Изабеллы II, объявил себя претендентом на испанский престол. В 1874 г., после захвата власти консервативной партией, Альфонс XII был провозглашен испанским королем и торжественно въехал в Мадрид. Период царствования Альфонса XII ознаменовался решительной борьбой реакционных сил, поддерживаемых королем, с республиканцами. На жизнь Альфонса XII было совершено два неудачных покушения.
*276 Герардо Лобо (1679 — 1750) — испанский поэт; писал главным образом лирические стихотворения.
Филипп V — см. прим. 279.
*277 Карл IV (1748 — 1819) — испанский король. Вступил на престол в 1788 г. В 1793 г. вовлек Испанию в войну с Францией, закончившуюся полным поражением Испании и ее подчинением Наполеону. В 1808 г., воспользовавшись народными восстаниями в Мадриде, Наполеон заставил Карла IV отречься от престола в свою пользу. За свое отречение Карл IV выговорил себе у Наполеона ежегодную пенсию в 8 миллионов франков и замок Компьен.
*278 Карл III (1716 — 1788) — испанский король, отец Карла IV. До занятия королевского престола Карл III был герцогом Пармским и королем Неаполя. Вступил на престол в 1759 г. В царствование Карла III Испания вступает на путь «просвещенного абсолютизма». В своей внешней политике Карл III придерживался союза с Францией.
*279 Филипп V (1700 — 1746) — испанский король; внук французского короля Людовика XIV. В союзе с Францией Филипп V вел войну с Австрией, Англией, Голландией, Португалией, Савойей и Пруссией, объединившихся против Испании и Франции под предлогом завоевания испанского престола для законного, по их мнению, претендента на него эрцгерцога австрийского. Война эта, хотя и закончилась признанием династии Филиппа V, повлекла за собой значительные потери для Испании. Так, по Утрехтскому и Раштадтскому миру Испания уступала Англии Гибралтар и остров Минорку, Австрии — Неаполь, Милан, Сардинию и Бельгию, Савойе — Сицилию. Мысль об обратном завоевании Гибралтара не оставляла Филиппа V до конца его жизни. Однако, все его попытки в этом направлении оканчивались безуспешно. За все время царствования Филиппа V Испания находилась под непосредственным влиянием Франции.
*280 Питт, Вильям Старший (1708 — 1778) — известный английский политический деятель. В 1735 г. был впервые избран в палату общин, где примкнул к вигам и вскоре выдвинулся как один из наиболее выдающихся ораторов и руководителей. В своих выступлениях в палате общин Питт энергично настаивал на распространении господства Англии в Америке и в Азии и на необходимости ряда войн, от которых он ожидал расцвета английской торговли и промышленности. В области внутренней политики Питт был сторонником реформы избирательной системы, защищал свободу печати и т. д. В 1746 г. Питт получил должность вице-казначея Ирландии, а затем — военного казначея. В 1756 г. Питт был назначен государственным секретарем. Вызвав своей деятельностью сильное недовольство короля и ториев, он был вынужден выйти в отставку, но под давлением общественного мнения вскоре снова вернулся к власти. Занявши впоследствии пост военного министра и министра иностранных дел, Питт содействовал вступлению Англии в 7-летнюю войну, в результате которой Англия получила большие колониальные владения.
Вильям Питт пользовался исключительной популярностью в среде либеральной торговой и промышленной буржуазии Англии. В 1766 г. Питт был возведен в звание графа Чатама и перешел в верхнюю палату.
*281 Рубенс, Петр-Павел (1577 — 1640) — знаменитый фламандский художник. Один из знаменитейших художников XVII в. Родоначальник так называемой реалистической школы. Картин Рубенса насчитывается свыше 2.000.
Зурбаран, Франциско (1598 — 1662) — испанский живописец; последователь натуралистической школы.
*282 Макиавелли — знаменитый писатель-политик начала XVI в. Макиавелли оправдывал всякие средства для достижения определенных политических целей. Идеалом Макиавелли была централизованная абсолютная монархия.
Гримм, Роберт (род. в 1881 г.) — секретарь швейцарской социалистической партии. В годы мировой войны Гримм занимал интернационалистскую позицию, участвовал в Циммервальдской и Кинтальской конференциях. После Февральской революции приехал в Россию с целью содействия заключению мира между Россией и Германией. По этому поводу буржуазная печать потребовала немедленной высылки Гримма за границу и подняла бешеную травлю против всех интернационалистов, обвиняя их в немецком шпионаже. В настоящее время Роберт Гримм является одним из руководителей II Интернационала. ↩︎
Изучая грамоты XIV и XV столѣтій, относящіяся къ исторіи средневѣковаго землевладѣнія въ Италіи и въ Испаніи, мнѣ неоднократно приходилось встрѣчать въ мѣстныхъ архивахъ указанія на фактъ су* ществованія по всему сѣверному побережью Средиземнаго моря рабовъ и рабынь славянскаго происхожденія. Иногда эти рабы и рабыни слывутъ подъ наименованіемъ «татаръ и татарокъ» и даже «сараци-новъ и сарацинокъ», всего же чаще христіанскія имена ихъ, какъ, напр., Ольга, Катерина, Аксинья и т. п., сопровождаются въ грамотахъ указаніемъ на принадлежность ихъ къ той или другой изъ славянскихъ націй; такъ, попадаются выраженія «de natione russorum», (народа русскаго) или «de natione bnlgarorum» (парода болгарскаго) и т. п. Наряду съ славянами упоминаются въ числѣ рабовъ греки, армяне, албанцы, валахи, а также черкесы и черкешенки. Любопытно то, что послѣдніе носятъ христіанскія имена,—доказательство широкаго распространенія въ это время христіанства на Кавказѣ. Всѣ поименованныя группы рабовъ считаются уроженцами «de partibus aut regionibus Constantinopolitano imperatori subjectis», такъ, напр., въ одномъ законоположеніи, изданномъ въ 1401 г. королемъ Аррагонскимъ Мартиномъ; изъ чего видно, что въ глазахъ западныхъ правителей Россія считалась какъ бы состоящей въ зависимости отъ константинопольскаго императора.
Первыя свѣдѣнія о русскихъ рабахъ въ Италіи сообщены были лѣтъ двадцать назадъ Джибраріо въ сочиненіи, озаглавленномъ «Исторія рабства и крѣпостничества въ средніе вѣка». Въ этомъ трудѣ извѣстный итальянскій историкъ и экономистъ приводитъ таблицу цѣнъ, уплаченныхъ въ разное время венеціанскими гражданами за цвѣтныхъ и бѣлыхъ рабовъ. Высшія цѣны приходятся на долю русскихъ и славянскихъ рабынь, а также и черкешенокъ, что легко объясняется тѣмъ, что бѣлыя женщины, какими были рабыни названныхъ націй, составляли рѣдкій на рынкѣ товаръ. Генуэзскій и Пизанскій архивы не менѣе Венеціанскаго богаты актами купли-продажи, обмѣна, а также отпущенія на волю русскихъ и славянскихъ рабовъ обоего пола. Послѣдніе изъ названныхъ документовъ говорятъ о возведеніи ихъ въ достоинство римскихъ гражданъ,—общеупотребительная формула во всѣхъ актахъ подобнаго рода, одинаково въ Италіи и Испаніи. Тогда какъ въ Италіи судьбы русскихъ, попавшихъ въ рабство, находятъ довольно обстоятельное описаніе въ названномъ уже сочиненіи Джибраріо, въ Испаніи, вообще бѣдной изслѣдованіями по исторіи общественнаго развитія, нѣтъ ни одной монографіи и даже ни одной статьи, которая бы прямо или косвенно затрогивала этотъ любопытный для насъ вопросъ. Это обстоятельство побуждаетъ меня собрать во едино то немногое, что мнѣ удалось найдти по этому предмету въ архивахъ городовъ Героны, Барселоны, Пальмы и Валенціи, архивахъ, еще почти нетронутыхъ не только иностранными, по и туземными историками.
Начну съ констатированія прежде всего самаго факта существованія русскихъ, славянскихъ и вообще православныхъ рабовъ на восточномъ побережья Иберійскаго полуострова. Единственное прямое указаніе на русскихъ рабовъ я нашелъ въ слѣдующемъ документѣ короля Мартина. Укрѣпляя за рабовладѣльцами права господъ надъ лицами греческой вѣры, Мартинъ въ приказѣ, данномъ имъ въ 1401 г., перечисляетъ тѣ національности, изъ рядовъ которыхъ выходятъ эти рабы. Между ними на первомъ планѣ стоятъ «greci» (греки), затѣмъ «ermini» (армяне), «albanenses» (альбанцы), наконецъ «rossi» (русскіе), «burgi» (болгары) и «blosclii», подъ которыми, по всей вѣроятности, разумѣются валахи. Архивистъ города Пальмы, метрополіи острова Маіорки, извѣстный своими работами историкъ Квадрадо, указалъ мнѣ, впрочемъ, еще на другой фактъ, изъ котораго можно заключить о существованіи нѣкогда на островѣ рабовъ изъ русскихъ. Одинъ изъ гошпиталей острова носилъ втеченіи всѣхъ среднихъ вѣковъ наименованіе гошпиталя «rossorum»; но слѣдуетъ ли видѣть въ этомъ указаніе на русскихъ или, что гораздо вѣроятнѣе, на больныхъ краснухой (rossi—красные) онъ рѣшить не брался. Такимъ образомъ, единственнымъ несомнѣннымъ указаніемъ па существованіе въ ряду испанскихъ рабовъ и нашихъ предковъ остается прямое упоминаніе о нихъ короля Мартина. Спрашивается, чѣмъ объяснить отсутствіе болѣе частыхъ свидѣтельствъ на этотъ счетъ? Объясненіе этому факту, какъ мнѣ кажется, лежитъ въ томъ обстоятельствѣ, что русскіе, какъ продаваемые въ рабство обыкновенно татарами, слывутъ въ глазахъ непонимавшихъ ихъ говора господъ за лицъ одной націи съ ихъ продавцами. Отсюда частыя упоминанія о бѣлыхъ татарахъ и татаркахъ съ именами Георгій и Катерина; упоминанія о нихъ въ купчихъ, въ освободительныхъ грамотахъ, завѣщаніяхъ и судебныхъ приговорахъ. Приведу для примѣра извлеченіе изъ одного завѣщанія, составленнаго въ городѣ Барселонѣ 1 марта 1429 года. Нѣкто по имени Людовикъ де Галвесъ оставляетъ въ наслѣдство своей женѣ, между прочимъ, раба по имени Георгій (Jorge), происхожденіемъ татарина (de nalione tartarorum), и въ то же время располагаетъ, что рабыня той же національности, по имени Инесъ, прослуживши его женѣ четыре года, должна быть отпущена ею на волю1. Весьма вѣроятно также, что въ числѣ рабовъ и рабынь, слывущихъ подъ наименованіемъ сарацинъ, скрываются проданные послѣдними православные христіане обоего пола. На это указываютъ и носимыя ими имена святыхъ греческой церкви, и упоминаніе въ актахъ о бѣломъ цвѣтѣ ихъ кожи. Для примѣра сошлюсь на актъ продажи въ 1303 г. одной рабыни, названной «sarracena alba» и носящей два имени, Моbarcha и Ахіа. Послѣднее имя говоритъ само за себя. Очевидно, мы имѣемъ дѣло съ христіанкой, взятой въ плѣнъ сарацинами и получившей отъ нихъ сверхъ стараго новое прозвище Мобарча2. Нерѣдко также національность раба или рабыни вовсе не указана, и въ такомъ случаѣ по одному его имени можно заключить о принадлежности его къ христіанскому вѣроисповѣданію, какъ, напр., въ одномъ актѣ отпущенія на волю 1394 г., въ которомъ рѣчь идетъ о рабѣ Францискѣ, сынѣ бывшей рабыни по имени Катерина3. Что касается до рабовъ и рабынь другихъ національностей, но также православныхъ, укажу на приговоръ 1324 года, которымъ вигье Героны освобождаетъ отъ отвѣтственности по подозрѣнію въ изнасилованіи рабыни гречанки, принадлежащей Педро Плана въ Баніолосъ, двухъ жителей прихода Оан-Марія де Камосъ4, а также на актъ покупки въ 1423 г. рабыни «de natione bulgarorum» у одного семейства въ Гренульерсъ. Закончу этотъ перечень приведеніемъ одного приговора, въ которомъ рабъ, родомъ черкесъ, выступаетъ со всѣми характерными особенностями своей національности. Приговоръ этотъ составленъ на каталонскомъ языкѣ или, вѣрнѣе, па томъ его нарѣчіи, какое было въ употребленіи на островѣ Маіоркѣ. Перевожу его возможно близко къ подлиннику. 1 апрѣля 1411 года явился къ лейтенанту губернатора рабъ именемъ Іаковъ, по происхожденію своему черкесъ (de natione Xarques), и сознался ему въ томъ, что онъ нанесъ нѣкоей гетерѣ, по имени Варѳоломея, удары ножемъ сперва по лицу, а затѣмъ по правой рукѣ, такъ что отсѣкъ ей два пальца,—большой и второй пальцы. Поводомъ къ такому дѣйствію съ его стороны былъ отказъ ея служить ему своимъ тѣломъ (per со com no li volia consentir son cors). Виновный присужденъ былъ къ слѣдующему наказанію: ему отсѣкли правую руку въ томъ самомъ мѣстѣ, въ которомъ совершено было имъ злодѣяніе, затѣмъ онъ долженъ былъ обнаженнымъ пробѣжать по всему городу, послѣ чего онъ поднятъ былъ на висѣлицу5. Спрашивается теперь, каково было положеніе христіанскихъ рабовъ и въ томъ числѣ нашихъ предковъ въ предѣлахъ Аррагопскаго королевства? Особенно богаты свѣдѣніями на этотъ счетъ архивы острова Маіорки. Па основаніи ихъ можно представить довольно полную картину экономическаго и общественнаго быта лицъ несвободнаго состоянія, указать отношеніе къ нимъ другихъ сословій и объяснить причины, поведшія къ ихъ постепенному освобожденію.
Далеко не случайностью объясняется фактъ — сосредоточенія въ архивахъ Пальмы, главнаго города острова, такого обилія данныхъ по вопросу о рабствѣ. Тогда какъ въ другихъ частяхъ Аррагонскаго королевства рабы представляли лишь незначительный процентъ всего населенія, въ Маіоркѣ они достигали нерѣдко такого числа, что королямъ приходилось подчасъ высказывать опасеніе на счетъ политической безопасности острова и владѣтельныхъ сословій на немъ и принимать запретительныя мѣры противъ пріобрѣтенія гражданами новаго числа рабовъ. Причина тому кроется въ самыхъ условіяхъ завоеванія острова испанцами: тогда какъ въ другихъ частяхъ Аррагонскаго королевства покоренные мавры были или изгнаны (какъ, напр., въ Сѣверной Каталоніи), или приняты въ ряды крестьянства, какъ, напр., въ южной ея части, а также въ королевствѣ Валенціи, на островѣ Маіоркѣ они поголовно были обращены въ положеніе рабовъ и пріурочены къ производству на земляхъ крупныхъ собственниковъ необходимыхъ по хозяйству работъ. Когда въ 1348-мъ году моровая язва по указанію мѣстныхъ лѣтописцевъ унесла съ собою болѣе пятнадцати тысячъ человѣкъ7 и обнаружился такой недостатокъ въ мужчинахъ, что вдовы, по словамъ королевскаго эдикта, не краснѣя, стали брать себѣ въ мужья лицъ рабскаго состоянія (alicuaa viduae ob careuciam seu defectum hominum nubere cupientes aliquos captivos emerunt, quos postea non erubuerunt ducere in maкitos)8. Когда вслѣдъ за тѣмъ въ 1362 году и 1375 послѣдовали новые случаи смертности, вызванные возобновленіемъ того же недуга, ивъ послѣдній изъ названныхъ годовъ умерло, по словамъ современника, болѣе тридцати пяти тысячъ человѣкъ9, островъ оказался такъ слабо населеннымъ испанскимъ элементомъ, что въ интересахъ политической безопасности его жителей правительство сочло нужнымъ’всячески поощрять отнынѣ иммиграцію въ него новыхъ поселенцевъ. Но эта иммиграція, по собственному признанію правительства, встрѣтила непреодолимыя препятствія въ фактѣ исполненія всякаго рода хозяйственныхъ работъ, одинаково въ городѣ и въ селѣ, лицами несвободнаго состоянія—рабами. Такъ какъ недвижимая собственность на островѣ съ самаго момента его завоеванія была распредѣлена всецѣло между лицами, участвовавшими въ немъ, то новые колонисты, не находя свободной къ занятію земли, принуждены были искать заработковъ личнымъ наймомъ у собственниковъ; но послѣдніе не нуждались въ вольно-наемномъ трудѣ, такъ какъ располагали даровымъ трудомъ лицъ рабскаго состоянія, нанимаемыхъ нерѣдко ихъ хозяевами на сроки, всего чаще понедѣльно, лицамъ, не владѣвшимъ рабами. Петръ Аррагонскій въ обращеніи къ губернатору острова, Ольфа де Проксида отъ 10 го августа 1374 года, жалуется на такой порядокъ вещей, утверждая, что число рабовъ на островѣ Маіоркѣ такъ велико, что на одного испанца приходится нерѣдко по десяти, двадцати, тридцати и даже пятидесяти человѣкъ несвободнаго состоянія, обстоятельство, благодаря которому «большинство- послѣднихъ не находитъ для себя серьезнаго занятія и проводитъ время въ бродяжничествѣ и грабежахъ, похищая у крестьянъ продукты ихъ садовъ, куръ, цыплятъ и другую птицу, а также рабочій скотъ. «Многіе, продолжаетъ жаловаться король, примыкаютъ къ разбойничьимъ шайкамъ и открыто обираютъ по дорогамъ прохожихъ и проѣзжихъ». Все это вмѣстѣ взятое побуждаетъ правительство къ принятію слѣдующей мѣры. Губернатору предписывается привести въ извѣстность число имѣющихся на островѣ рабовъ, съ тѣмъ, чтобы, убѣдившись въ его чрезмѣрности, оставить въ распоряженіи хозяевъ лишь столько рабовъ, сколько необходимо для ихъ домашняго обихода и обработки полей. Весь излишекъ долженъ быть проданъ рабовладѣльцами. Практиковавшійся доселѣ наемъ рабовъ понедѣльно лицамъ, нуждающимся въ рабочихъ рукахъ, долженъ отнынѣ подвергнуться цѣлому ряду ограниченій, и въ то же время усиливается надзоръ затѣмъ, чтобы рабыни не были нанимаемы впредь ихъ хозяевами—содержателями лупапаріевъ, практика, успѣвшая по видидимому пустить глубокіе корни, такъ какъ послѣдующія правительства неоднократно обращаются къ возобновленію упомянутаго запрещенія10. Принимая мѣры къ уменьшенію числа рабовъ, администрація острова въ то же время заботится объ усиленіи надзора за ними. Къ послѣднему вынуждаютъ его одинаково опасеніе частыхъ побѣговъ рабовъ въ Африку и возможность тайнаго сношенія ихъ съ сарацинами, результатомъ чего могла бы быть передача острова въ ихъ руки. Для надзора за рабами въ 1380 году, можетъ быть даже и нѣсколько раньше, установляется должность особаго чиновника по имени «magister excubii» или magister gnayle, которому выдается подробная инструкція о томъ, какъ должны вести себя состоящіе подъ его надзоромъ рабы и какія права принадлежатъ ему по отношенію къ производству съ нихъ дисциплинарныхъ взысканій. Пробѣгая содержаніе различныхъ статей этой инструкціи, мы пріобрѣтаемъ весьма обстоятельныя свѣдѣнія о томъ безотрадномъ состояніи, какое, наравнѣ съ другими, раздѣляли и наши предки, судьбою заброшенные на живописные берега царицы Балеаровъ, какъ доселѣ называютъ Маіорку ея уроженцы.
Начать съ того, что всѣмъ вообще рабамъ, безъ различія цвѣта и вѣры, запрещено было проводить ночь внѣ дома ихъ господъ. Исключеніе сдѣлано было лишь для пастуховъ и сельскихъ рабочихъ (manorials), которые, по самому характеру своихъ занятій, должны были проводить нерѣдко ночь въ полѣ. Отъ всѣхъ остальныхъ требовалось, чтобы они оставались въ домахъ своихъ хозяевъ послѣ часу ночи п не выходили изъ нихъ ранѣе шести утра. Виновные въ нарушеніи этого предписанія подлежали тюремному заключенію и тѣлесному наказанію въ размѣрѣ двадцати пяти ударовъ плетьми. Чтобы заинтересовать гражданъ въ преслѣдованіи всѣхъ нарушителей этого запрещенія, обѣщана уплата лицу, задержавшему виновнаго, двухъ солидовъ изъ средствъ послѣдняго. Сверхъ того задержанный платить еще одинъ солидъ палачу—выполнителю приговора. Съ другой стороны, чтобы не дать содержателямъ постоялыхъ дворовъ возможности обойти этотъ законъ, постановляется, что лица, пускающія къ себѣ на ночлегъ чужихъ рабовъ, подлежатъ каждый разъ уплатѣ штрафа въ пять солидовъ. Съ тою же цѣлью запрещается рабамъ брать на содержаніе постоялые дворы, опять таки подъ угрозой двадцати пяти ударовъ плетьми (acois). То же наказаніе грозитъ всѣмъ тѣмъ рабамъ, которые въ числѣ болѣе трехъ будутъ найдены переговаривающимися между собой въ какомъ либо подозрительномъ мѣстѣ. Предписаніе это сдѣлано изъ опасенія, чтобы поводомъ къ собранію не было подготовленіе имн побѣга. Двадцать пять ударовъ получаетъ также рабъ, въ рукахъ котораго найдено будетъ какое либо оружіе, если только онъ не принадлежитъ къ числу пастуховъ илп перевощиковъ и не сопровождаетъ господина въ путешествіи, нося въ этомъ случаѣ оружіе въ его защиту. Наказаніе увеличивается вдвое въ томъ случаѣ, когда рабъ найденъ будетъ точно съ оружіемъ, пли безъ оружія даже, но на пристани, такъ какъ въ этомъ случаѣ имѣется большее вѣроятіе въ томъ, что цѣлью его отлучки изъ хозяйскаго дома было подготовить лодку для бѣгства. Всякій, кто узнаетъ объ удаленіи раба изъ его обычнаго мѣста жительства, обязанъ донести объ этомъ по начальству. Кто не сдѣлаетъ этого и пріютитъ у себя раба втеченіи одного дня въ городѣ и двухъ за городомъ, обязанъ уплатить двадцать пять ливровъ штрафу; кто не въ состояніи этого сдѣлать, подлежитъ тюремному заключенію втеченіи двухъ мѣсяцевъ. Если укрывателемъ будетъ лицо рабскаго происхожденія, штрафъ замѣняется для него публичнымъ сѣченіемъ. Пробывшій внѣ дома господина помимо его согласія, втеченіи семи дней, признается бѣглецомъ и подлежитъ одному наказанію съ тѣмъ, который завѣдомо бѣжалъ отъ хозяина, т. е. пятидесяти ударамъ плетьми. Число послѣднихъ увеличивается до ста, если бѣжавшій провелъ болѣе восьми дней внѣ господской обители. Доносящій о бѣгломъ рабѣ получаетъ шестнадцать солидовъ вознагражденія, если принадлежитъ къ свободнымъ сословіямъ; если же имъ является лицо одного состоянія съ бѣжавшимъ, то вознагражденіемъ ему служитъ, сверхъ 10 солидовъ, еще отпущеніе на волю. Чтобы сдѣлать невозможнымъ бѣгство рабовъ, запрещается продавать имъ лодки, опять таки подъ угрозой денежныхъ штрафовъ. Таковы тѣ предписанія, которыя одинаково направлены противъ всякаго рода рабовъ, какъ бѣлыхъ, такъ и цвѣтныхъ, какъ христіанъ, такъ и магометанъ; къ нимъ примыкаютъ еще такія, которыя направлены псключительно противъ послѣднихъ. Въ виду большей легкости рабамъ мусульманамъ найти поддержку со стороны морскихъ корсаровъ, одной съ ними вѣры, имъ запрещается вовсе производить какія либо работы въ приморскомъ кварталѣ города (въ Портупи). Вмѣстѣ съ тѣмъ они связаны обязательствомъ не оставаться болѣе двухъ дней внѣ городскихъ стѣнъ, подъ страхомъ полученія пятидесяти ударовъ плетьми. Не довольствуясь этими мѣропріятіями, рабовладѣльцы двадцать лѣтъ спустя открыто ходатайствуютъ въ собраніи кортесовъ, созванныхъ въ Леридѣ, о предоставленіи имъ неограниченнаго права наказывать непокорныхъ рабовъ по своему усмотрѣнію, и требуютъ, чтобы ихъ впредь не подвергали отвѣтственности даже въ томъ случаѣ, когда послѣдствіемъ нанесенныхъ ими побоевъ будетъ смерть лица, подвергнутаго исправленію11. На этотъ разъ ходатайство это не принимается королемъ, который даже открыто объявляетъ его несправедливымъ, обѣщая въ то же время приказать своимъ чиновникамъ не преслѣдовать господъ за побои, наносимые господами своимъ рабамъ12. Но не проходитъ и пятнадцати лѣтъ, и требованія рабовладѣльцевъ находятъ себѣ полное удовлетвореніе. Принимая во вниманіе, что хозяева и безъ того несутъ уже значительные убытки въ лицѣ случайно убитыхъ ими рабовъ, король Іоаннъ запрещаетъ своимъ чиновникамъ начинать преслѣдованіе въ судахъ противъ тѣхъ, кто безъ злаго умысла изувѣчилъ и даже убилъ своего слугу, исправляя его палками и плетьми13. Положеніе рабовъ- на островѣ Маіоркѣ было тѣмъ ужаснѣе, что, безправные по отношенію къ своимъ господамъ, всецѣло отданные въ то же время въ руки полиціи, по соображеніямъ политическаго характера, они вмѣстѣ съ тѣмъ не вправѣ были разсчитывать на какую либо матеріальную и даже нравственную поддержку ни со стороны крестьянъ земледѣльцевъ, страдавшихъ благодаря имъ отъ недостатка въ работѣ, ни со стороны ремесленниковъ и торговцевъ, спѣшившихъ закрыть имъ доступъ въ свои цехи и гильдіи изъ опасенія конкуренціи.
Мы имѣли уже случай замѣтить, что чрезмѣрное число рабовъ дѣлало почти немыслимой иммиграцію на островъ каталанъ или аррагонцевъ изъ другихъ частей королевства, иммиграцію, къ которой правительство относилось повидимому сочувственно по соображеніямъ политическаго характера. Въ то же время оно лишило заработковъ и многочисленный на островѣ классъ мелкихъ крестьянъ собственниковъ, такъ какъ заставляло крупныхъ землевладѣльцевъ отдавать предпочтеніе личному завѣдыванію своими землями и обработкѣ ихъ съ помощью несвободнаго труда предъ системой отдачи ихъ крестьянамъ въ половничество или въ эмфитевтическоѳ владѣніе. Правительство всячески старалось прійти въ этомъ отношеніи на помощь какъ крестьянамъ, такъ и небольшему числу новыхъ колонистовъ. Въ 1390 году губернаторъ острова, именемъ Францискъ Ла-Гарриш издаетъ предписаніе, которымъ рабовладѣльцамъ запрещается держать для отдачи въ наемъ понедѣльно болѣе шести рабовъ обоего пола, а равно и покупать новыхъ рабовъ съ цѣлью пользоваться выгодами отъ найма ихъ въ рабочіе. Нарушившіе это предписаніе наказываются конфискаціей всего излишка найденныхъ у нихъ наемныхъ рабовъ (selimanales, какъ называютъ ихъ источники). Одна треть конфискованнаго отдается донощику, другая поступаетъ въ пользу города, остальное королю14. Эти постановленія не удовлетворили ни крестьянъ (forenses), ни городскихъ рабочихъ (minislrales). И тѣ, и другіе, чрезъ посредство своихъ синдиковъ, заявили губернатору требованіе о совершенномъ запрещеніи отдавать рабовъ въ наемъ или отпускать ихъ на оброкъ (tenir а setmana о а talla) подъ страхомъ конфискаціи въ казну всѣхъ и каждаго изъ нанятыхъ такимъ образомъ слугъ15. Требованіе это было удовлетворено только отчасти, а именно въ 1392 году король Іоаннъ издалъ приказъ, въ которомъ было постановлено, что отнынѣ число отдаваемыхъ въ наемъ рабовъ не должно быть болѣе четырехъ16. Проходитъ еще десять лѣтъ, п отъ всего этого законодательства, затрудняющаго дальнѣйшій ростъ рабства, не остается болѣе и слѣда. Снисходя къ просьбамъ короля Мартина, преемника Іоанна, представители Маіорки на Кортессахъ соединенныхъ королевствъ, даруютъ правительству нужныя ему денежныя субсидіи, взамѣнъ чего послѣднее обѣщаетъ имъ отмѣну всего прежняго законодательства о рабахъ и предоставляетъ хозяевамъ поступать съ лицами несвободнаго состоянія по своему усмотрѣнію17. Это не значитъ, однако, чтобы правительство въ то же время отказалось отъ полицейскаго надзора за рабами въ интересахъ предотвращенія случаевъ бѣгства съ ихъ стороны или перехода на сторону его исконныхъ враговъ—сарацинъ. Напротивъ того, надзоръ этотъ усиленъ, какъ можно судить изъ приказа, отданнаго губернаторомъ острова 8-го августа 1399 года, въ которомъ мы впервые находимъ упоминаніе о желѣзномъ кольцѣ (calsa), носимомъ всѣми рабами мусульманами, о содержаніи ихъ въ заперти во все время продолженія праздниковъ и наказаніи ста ударами плетей тѣхъ изъ нихъ, которые въ эти дни осмѣлятся выйти на улицу18. Очевидно, это послѣднее предписаніе было вызвано опасеніемъ враждебныхъ столкновеній между ними и простонародіемъ, такъ велика была ненависть послѣдняго къ этимъ невольнымъ виновникамъ его слабыхъ заработковъ, ненависть, поддерживаемая и укрѣпляемая религіознымъ фанатизмомъ. Враждебное отношеніе крестьянства къ рабамъ сказалось въ эпоху знаменитаго возстанія селъ противъ городовъ, начавшагося въ іюлѣ мѣсяцѣ 1450 года. Мятежники позволяли себѣ самое безчеловѣчное обращеніе съ рабамп, несмотря на то, что нѣкоторые изъ послѣднихъ поспѣшили примкнуть къ возставшимъ и воспользовались мятежемъ для того, чтобы организовать побѣгъ цѣлыми обществами на Африканскій берегъ, въ Берберію. Въ нѣкоторыхъ частяхъ острова, какъ напр. въ Синеу, мятежники убивали всѣхъ попадавшихся имъ подъ руку рабовъ; въ другихъ мѣстахъ они подвергали ихъ пыткѣ, съ цѣлью вывѣдать отъ техъ мѣсто храненія хозяйскихъ запасовъ. На просьбы хозяевъ пощадить ихъ жизнь, предводители возстанія, по свидѣтельству судебныхъ протоколовъ, отвѣчали нерѣдко смѣясь: денегъ хватить у насъ, чтобы заплатить вамъ за нихъ,—свирѣпая шутка, какъ нельзя лучше иллюстрирующая легальное положеніе рабовъ на островѣ19. Не лучше относились къ рабамъ и городскіе рабочіе. Въ списанныхъ нами гильдейскихъ статутахъ конца XIV вѣка прямо высказывается запрещеніе обучать мастерству не только самихъ рабовъ и рабынь, но и ихъ дѣтей, хотя бы прижитыхъ въ сожительствѣ съ свободнымъ. Ткачи и шерстяныхъ дѣлъ мастера постановляютъ на этотъ счетъ гильдейскіе статуты 5-го декабря 1391 года: не должно знакомить съ своимъ мастерствомъ сарацинъ, какъ рабовъ, такъ и свободныхъ, а также дѣтей, рожденныхъ отъ рабовъ и рабыпь греческаго, турецкаго, татарскаго пли инаго происхожденія, хотя бы одинъ изъ родителей и былъ лицомъ полноправнымъ, мало того, даже въ томъ случаѣ, когда бы эти дѣти оказались лицами, отпущенными на волю. И по освобожденіи рабъ не можетъ заниматься ткацкимъ дѣломъ, не можетъ быть принятъ въ ряды цеха, подъ угрозою высокихъ денежныхъ штрафовъ 90). Въ XV вѣкѣ мы не только не встрѣчаемъ улучшенія въ участи рабовъ, но скорѣе можно говорить объ обратномъ. Страхъ всегда является стимуломъ къ жестокости, а опасенія, внушаемыя правительству острова быстрымъ возрастаніемъ числа лицъ несвободнаго состоянія, были такъ велики, что законодательство не отступаетъ болѣе въ это время даже передъ такими крайними мѣрами, какъ содержаніе рабовъ въ кандалахъ или наказаніе смертью всѣхъ бѣглецовъ, пробывшихъ въ отлучкѣ болѣе тридцати дней и возвращенныхъ обратно сплою. Эти жестокости предписывались, впрочемъ, лишь по отношенію къ рабамъ мусульманамъ, отъ которыхъ, какъ сказано, всего болѣе опасались возможности возстаній, соглашеній съ непріятелями сарацинами и организованныхъ бѣгствъ на африканскій берегъ. Что же касается до рабовъ христіанъ, или сдѣлавшихся таковыми въ силу крещенія, то въ ихъ положеніи уже съ конца XIV вѣка замѣтенъ нѣкоторый поворотъ къ лучшему. Король Мартинъ, признавая за рабовладѣльцами полную свободу располагать рабами по своему усмотрѣнію, упоминаетъ о льготахъ, предоставленныхъ его предшественникомъ, Іоанномъ, рабамъ христіанамъ въ дѣлѣ пріобрѣтенія ими снова прежней свободы. Въ чемъ состояли эти льготы, намъ доподлинно неизвѣстно. Судя однако по позднѣйшимъ актамъ, отмѣняющимъ ихъ на будущее время, онѣ сводились къ предоставленію взятымъ въ плѣнъ христіанамъ права доказывать въ судахъ чрезъ посредство адвокатовъ принадлежность свою къ свободному состоянію и требовать отпущенія ихъ на волю безъ выкупа. Во всякомъ случаѣ это преимущество признаваемо было за ними недолго. Объявляя недѣйствительными на будущее время мѣропріятія своего предшественника, король Мартинъ обѣщаетъ въ 1401 году, что отнынѣ рабы греческаго происхожденія, а также армяне, албанцы, русскіе, болгары и валахи и вообще всѣ тѣ, которые являются уроженцами земель, подчиненныхъ Константинопольскому Императору, могутъ требовать отпущенія ихъ на волю лишь подъ условіемъ предварительнаго взноса за себя въ качествѣ выкупа заплаченной ихъ господами покупной цѣны21. Послѣднее впрочемъ лишь въ случаѣ принадлежности ихъ къ католическому вѣроисповѣданію и признанія за ними судами на этомъ основаніи права представить за себя выкупъ. Приведеннымъ постановленіемъ вопросъ о свободѣ рабовъ греческой вѣры, и въ томъ числѣ русскихъ, рѣшался до поры до времени въ отрицательномъ смыслѣ. Но общественное мнѣніе сильнѣе всякаго рода законодательныхъ запрещеній. Въ средѣ юристовъ, этихъ піонеровъ идеп освобожденія, восточные христіане, попавшіе въ неволю, нашли въ XV вѣкѣ такихъ же горячихъ защитниковъ, какими были въ пред-шествующемъ столѣтіи король Іоаннъ и окружавшіе его совѣтники. Изъ постановленій, принятыхъ разновременно городскимъ совѣтомъ Пальмы и губернаторомъ острова, видно, что адвокаты сплошь и рядомъ подстрекали бѣлыхъ рабовъ къ вчинанію въ судахъ противъ господъ псковъ о свободѣ, и что послушные ихъ совѣту рабы христіане ежечасно утруждали своихъ владѣльцевъ вызовами ихъ въ судъ и необходимостью оплачивать судебныя издержки, каковъ бы ни былъ исходъ процесса. Составленный изъ представителей рабовладѣльческаго класса городской совѣтъ спѣшитъ помочь этому злу запрещеніемъ адвокатамъ брать съ лицъ, ищущихъ свободы, какое либо денежное вознагражденіе. Приговоры, постановленные судьями въ первой инстанціи, разъ они неблагопріятны ищущимъ свободы рабамъ признаются окончательными и неподлежащими пересмотру, даже въ случаѣ предъявленія истцами новыхъ доказательствъ. Тѣлесныя наказанія грозятъ тому, кто, начавши противъ господина искъ о свободѣ, не въ состояніи будетъ доказать на судѣ правоты своей претензіи. При всей дѣйствительности подобнаго рода мѣръ, они не въ силахъ были задержать процесса освобожденія, и это потому, что на подмогу юристамъ выступилъ новый и болѣе сильный ревнитель идеи освобожденія. Католическое духовенство, безразлично относившееся долгое время къ участи лицъ не одной съ нимъ вѣры, приняло горячее участіе въ ихъ судьбѣ, какъ только стало извѣстнымъ желаніе константинопольскаго императора Іоанна Палеолога присоединиться къ католицизму и принять въ виду этого участіе въ соборѣ, созванномъ папою Евгеніемъ для осуществленія уніи. При первомъ извѣстіи о предстоящемъ соборѣ во Флоренціи, архіепископъ Валепціи обратился къ жителямъ Маіорки съ призывомъ22 отпустить на волю безразлично всѣхъ своихъ христіанскихъ рабовъ, упоминая о томъ, что недалеко уже то время, когда греки и римляне сдѣлаются членами одной церкви. Хотя на этотъ призывъ граждане Пальмы и отвѣчали рѣшительнымъ отказомъ, ссылаясь на то, что греческіе христіане не настоящіе христіане и что никто не вправѣ лишать рабовладѣльца законно пріобрѣтенной имъ собственности, тѣмъ не менѣе въ годъ созванія собора, т. е. въ 1439 г., городской совѣть Пальмы, принимаетъ, быть можетъ, и вопреки своему желанію, рядъ мѣръ, проложившихъ рабамъ христіанамъ болѣе легкій путь къ достиженію гражданской свободы. Положено было, что отнынѣ губернаторъ острова обязательно долженъ заниматься каждую пятницу пріемомъ исковъ объ отысканіи свободы или непосредственно отъ самихъ рабовъ или отъ спеціальнаго чиновника, назначеннаго для дароваго веденія всѣхъ подобнаго рода дѣлъ и получающаго названіе адвоката и прокуратора бѣдныхъ (advocat et procurador deis pobres). Иски рабовъ должны подвергнуться затѣмъ на разстояніи не болѣе двухъ дней судебному разсмотрѣнію въ особомъ собраніи (audieucia), въ которомъ одинаково принимаютъ участіе губернаторъ острова, бальифъ и вигье городскіе, сельскій вигье съ своими ассессорами, два члена городскаго совѣта (такъ называемаго jurats) и городской адвокатъ. Рѣшеніе постановляется большинствомъ голосовъ. Отъ прежнихъ правилъ касательно разбирательства подобнаго рода процессовъ удержано одно предписаніе о тѣлесномъ наказаніи тѣхъ рабовъ, которые подняли противъ господъ завѣдомо неосновательныя претензіи23. Рядомъ съ этими законодательными мѣропріятіями надо упомянуть объ актахъ личной иниціативы въ дѣлѣ освобожденія. Далеко не случайностью объясняется тотъ фактъ, что оть этого времени дошло до насъ наибольшее число актовъ отпущенія на волю рабовъ ихъ господами. Онъ краснорѣчиво говоритъ о томъ, что многіе католики сочувственно отозвались на сдѣланный имъ церковью призывъ и поспѣшили въ интересахъ вѣчнаго спасенія, какъ значится въ освободительныхъ грамотахъ, объявить свободными своихъ православныхъ рабовъ. Неуспѣшный исходъ, какой имѣло окончательно проведенное повидимому соборомъ дѣло соединенія церквей, на Востокѣ Европы, и въ частности въ Россіи, снова затормозило начавшуюся уже эмансипацію. Мы встрѣчаемся поэтому еще во второй половинѣ XV вѣка съ фактомъ покупки и продажи въ рабство православныхъ на всемъ восточномъ берегу Испаніи. Въ 1460 и 8324 гг. па островѣ Маіоркѣ возобновляются даже снова прежнія суровыя предписанія насчетъ полицейскаго присмотра за рабами, предписанія, въ которыхъ мы встрѣчаемъ упоминаніе и о рабахъ греческой вѣры. Отпущенія ихъ на волю требуетъ также тотъ любопытный проэктъ тайнаго союза, какой былъ представленъ королю Испаніи отъ имени Іоанна IV и который іезуитъ Пирингъ справедливо признаетъ не болѣе какъ дипломатической мистификаціей, тѣмъ болѣе грубой, что въ немъ говорится о готовности царя принять католицизмъ, буде король согласится перенесть на его главу польскую корону25.
Но о православныхъ рабахъ нѣтъ уже и помину въ автентичныхъ на этотъ разъ дипломатическихъ переговорахъ короля Филиппа и его министра Альберони съ Петромъ I, доказательство тому, что рабство лицъ греческой вѣры и, въ частности, русскихъ сдѣлалось къ этому времени фактомъ прошедшаго. На то же обстоятельство указываютъ и просмотрѣнные мною въ архивѣ Валенціи записи покупокъ и продажъ, дѣлаемыхъ частными лицами другъ у друга или у работорговцевъ. Въ этихъ записяхъ, относящихся по времени ко второй половинѣ XVII вѣка (1666 — 1686 г.) я нашелъ, правда, упоминаніе о рабахъ и рабыняхъ родомъ изъ англійскихъ колоній, представляющихъ, впрочемъ, ничтожное меньшинство среди негровъ и метисовъ, уроженцевъ Алжира, Туниса и вообще африканскаго берега, а также турокъ и арабовъ, но о рабахъ одной съ нами крови въ нихъ нигдѣ нѣть и намека,—обстоятельство, легко объяснимое тѣмъ, что, съ момента политическаго объединенія Россіи и побѣдъ нашихъ царей надъ татарами, совершенно исчезли, если не говорить о Крымѣ, рынки для продажи въ рабство взятыхъ въ плѣнъ русскихъ. Но крымскіе татары довольствовались сбытомъ своего товара въ итальянскіе порты и не вели такихъ отдаленныхъ торговыхъ сношеній, какихъ потребовала бы отъ нихъ пепосредственная продажа русскихъ рабовъ испанцамъ. Такіе акты, какъ присужденіе въ 1686 г. бальіфомъ города Пальмы англичанки Изабеллы, дочери Игнатія, 21 г., родомъ изъ Барбадоса, купившему ее у пирата лицу — надежное ручательство тому, что принадлежность къ христіанской вѣрѣ сама по себѣ еще не считалась въ XVII вѣкѣ въ Испаніи и въ частности на Балеарахъ основаніемъ къ полученію обратно утраченной свободы, и что, не будь вышеуказанныхъ политическихъ причинъ, рабство русскихъ на средиземно — морскомъ берегу въ XVII вѣкѣ было бы столь же возможно, какъ и за два вѣка до этого. При всей неполнотѣ представленнаго здѣсь очерка мы полагаемъ, что онъ восполняетъ существенный пробѣлъ въ нашихъ историческихъ знаніяхъ, такъ какъ позволяетъ намъ сознательно отвѣтить на вопросъ, куда шли многіе и многіе изъ нашихъ соотечественниковъ, захваченные въ плѣнъ татарами во время ихъ такъ часто повторявшихся набѣговъ. Они шли по преимуществу въ средиземноморскіе торговые порты, если только татары не предпочитали продавать ихъ прямо въ рабство туркамъ или удерживать за собою для производства домашнихъ работъ или для пополненія своихъ гаремовъ26. Из Генуи, Венеціи. Барселоны, какъ и изъ Константинополя или Марселя они попадали затѣмъ въ отдаленнѣйшіе концы Европы, не говоря уже объ Анатоліи, въ которой, по словамъ венеціанскаго дипломата Джіовани Карара27, обработка полей въ значительной мѣрѣ производится захваченными татарами и проданными въ рабство подданными Польши и Московіи. Неудивительно послѣ этого, если въ письмахъ Кольбера отъ 1676 г. еще приходится слышать о такъ называемыхъ esclaves russiens, т.е. о рабахъ изъ русскихъ, какъ о товарѣ, попадающемся еще, хотя и рѣдко, на французскихъ рынкахъ28. Судьба ихъ на чужбинѣ далеко не была отрадной. Они узнавали Западную Европу съ самой невыгодной для нея стороны, со стороны ея религіозной нетерпимости и сословной замкнутости. Не представляя своимъ наружнымъ видомъ ничего отталкивающаго для европейцевъ, надѣленныя подчасъ большой физической красотою, наши пра-прабабушки нерѣдко служили не для чего другаго, какъ для удовлетворенія самыхъ низкихъ страстей венеціанскихъ и генуэзскихъ патриціевъ и разбогатѣвшихъ купцовъ. Слывя за своего рода иновѣрныхъ, они раздѣляли горькую участь рабовъ на всемъ восточномъ побережьи Испаніи; участь, нигдѣ не представлявшую такихъ мрачныхъ красокъ, какъ на Балеарскихъ островахъ. Здѣсь въ XIV—XV вѣкѣ еще повторялись, въ миніатюрѣ, тѣ самыя сцены жестокаго угнетенія лицъ несвободпаго состоянія, которыя, какъ показываютъ примѣры Спарты и Рима, обыкновенно повторяются въ тѣхъ странахъ, въ которыхъ число рабовъ начинаетъ превышать число самихъ гражданъ, подвергая ежечасной опасности политическую независимость страны. Но и въ этой странѣ вѣковаго угнетенія обошлось не безъ попытокъ къ облегченію участи рабовъ и даже къ совершенному ихъ освобожденію. Эти попытки, здѣсь какъ и повсюду, вышли изъ среды тѣхъ двухъ классовъ, которые втеченіи всѣхъ среднихъ вѣковъ являются піонерами идеи эмансипаціи,—изъ среды юристовъ и изъ среды духовенства. Агитація первыхъ была вполнѣ безкорыстной, агитація послѣднихъ началась позже и вызвана была временными и своекорыстными мотивами. Не человѣческое достоинство, не интересы христіанства, какъ цѣлаго, имѣли въ виду тѣ пастыри церкви, которые съ архіепископомъ Валенціи во главѣ стали настаивать на отпущеніи на волю рабовъ изъ православныхъ. Цѣль здѣсь была иная: надежда, что такое освобожденіе послужитъ дѣлу соединенія церквей, явится лишнимъ мотивомъ къ расширенію всемірнаго господства папства. Вотъ почему, какъ только эта цѣль теряется изъ виду, умолкаетъ и самая агитація, и если рабство православныхъ и исчезаетъ со временемъ, то независимо отъ усилій со стороны католическаго духовенства, а въ виду измѣнившихся политическихъ условій, образованія въ православномъ мірѣ новаго сильнаго политическаго центра и только въ слабой степени подъ вліяніемъ освободительныхъ идей XVI и XVII вѣковъ, съ трудомъ проникавшихъ въ Испанію, страну инквизиціи и религіозныхъ аутодафе.
1 Archivio dei ospizio di Gerona. Libro de los testamentos № 171. Въ Archivio de protocolos въ Геронѣ я видѣлъ также одинъ актъ купли-продажи 1377 года, въ которомъ упоминается рабыня de natione tartarorum. 2 Arch. de la Audiencia (Palma). 3 Въ такъ называемомъ libro de los testamentos, хранящемся въ архивѣ гошпиталя Героны подъ № 159, можно найти одинъ актъ 1421 года, въ которомъ также упоминается о христіанской рабынѣ именемъ Juana, безъ обозначенія ея національности. Она отпускается на волю своей госпожой подъ условіемъ содержать послѣднюю во все время ея жизни, доставлять ей платье и пищу п работать на нее по мѣрѣ своихъ силъ и способностей. 4 Gerona, Cajon 43 de pergaminos № 146 5 Gerona, arch. de protocolos. 6 Palma. Baratillo. Libre de dadas 149—10. 7 Cronicon Mayoricenee por Alvaro Campauer у Fuertes. См. также Villa-nueva, Viaje litterario, m. 21 и 22. 8 Liber privillegiorum, fol. 261. Petrus gubernatori etc. Datum Valencie 3 Marcii a 1362. 9 Noticiario de Salcet (XIV b.). «Anno a nativitate Domini 1375 fuit in Majorica magna mortalitas, tam intus civitatem quam extra, qua gentes diversarum nationum numero decesserunt' ultra XXXV millia et dicta mortalitas incipit in mense Januarii dicti anni». 10 Arch. dei Reyno di Majorca. Codex ms., fol. 100, № 114. 11 Que si da qni avant alcun catiu assolato castigat per son senyor morra que lacort per la dita rao no puscha enquerir contre Indit senyor ne aquell proseguirne pnnir (Libro de Corts generals. Capitols en Cortes de Lerida 1380). 12 Injuste demanen mas lo senyor Rey mana ais officiale, que si no per evident colpa no molesten los qui hauran batuts los exclaus (ibid). 13 Cod. Ms. fol 93. Arch. dei Reyno di Mallorca. (Palma): <ut non possint contra tales servorum suorum seu servarum percussores aut verberatores in-quirere>. 14 Приказъ 30 Апрѣля 1390 года (Palma. Arch. dsl Reyno de Mallorca). 15 Item mes sia purveyte ordenat que negum no gos dassi avant comprar per teuir a setmana 0 a talla catius о catiues si no per lurs propries servitute. E si lo contrari sara fet que sia per les dues parte connschate al fish dei senyor Rey e la tersa al acusador. 16 Libro dei sindicat forense, fol 137. 17 Liber privillegiorum fol. 378. 8-го Іюля 1401 года- 18 Pregons 1396—1404. 19 Смотри Quadrado. Forenses у Ciudadanos гл. XIV, стр. 249, 251, 254. 20 Pregons a 1391. Capitols deis texidors 5 Dec. 1391 r. 21 Tenore presentis privilegii, читаемъ мы въ королевскомъ предписаніи, данномъ in loco de borgecot 8-го Іюля 1401 года, providimus, statuimus, ordinamus et volumus quod non obstantibus quibusvis provisionibus in contrarium editis sive factis, quas in quantum hinc derogant abolimus et tollimus, nnllus officialium nostrorum civitatis et regni predictorum exaudiat vel admittat de cetero vocem servorum de natione grecorum seu qui fuerint Ermi-nes. albanesos, rossos, burgas, blaschs, vel de partibus aut regionibus Con-stantinopolitani Imperatori subjectis se in libertatem proclamare volentium aut qui tempore dicti domini regis Jchanni quorundam persuasionibus dictam proclamantes libertatem et alforiam contra eorum dominos questiones petiti ones-que plurimas intentarunt, qni ymmo sint et remaneant apud eorum dominos captivi et servi perpetuo, sicut ante nisi solvant et reddant predictis eorum dominis qui eos emerunt precia pro quibus empti fuerunt casu tamen et non alias quo obtinuerint in futurum ut veri catholici ab eorum debere servitutibus liberari (Liber privilegiorum, f. 378). 22 Архивъ города Валенціи. 23 Постановленіе это сдѣлано было городскимъ совѣтомъ 17 Іюля 1439 года (Libro dei Аbello, fol. 112). 24 О нихъ говорится между прочимъ и въ одномъ судебномъ приговорѣ 1485 года, въ которомъ лицомъ виновнымъ является нѣкая Cothalina eclave.
Термин «виртуальное посещение музея» трактуется музеями по-разному. Некоторые музеи предлагают захватывающие виртуальные 3D-туры по своим коллекциям. Виртуальный 3D-тур дает вам обзор помещений музея на 360°, позволяя вам перемещаться по коридорам и комнатам музея, а также рассматривать выставленные произведения искусства.
Сaminito del Rey (Королевская тропa) — сооружение, состоящее из бетона и вбитых в скалу костылей и железнодорожных рельсов. Тропа расположена между водопадами Чорро и Гайтанехо в ущелье Эль Чорро около Алоры в Малаге, провинции Испании
Caminito del Rey
Музей Прадо — национальный музей в Мадриде, один из крупнейших и значимых музеев европейского изобразительного искусства, расположенный в Мадриде (Испания). Входит в первую двадцатку самых посещаемых художественных музеев мира.
Museo Nacional del Prado
Музей изящных искусств Бильбао — основан в 1908 году и открыт в 1914 году. Является частью коллекции ведущих музеев Европы с произведениями искусства с начала XIII века и до наших дней.
Музей Америки — один из крупнейших музеев, рассказывающих об истории Северной и Южной Америки, основаный в 1941 году. Многие из его объектов датируются между 1860 и 1890 годами.
Museo de América
Музей Эль Греко в Толедо в начале XX века. 17 век. Он также включил в свою речь образец прошлого музея через фигуру II маркиза де ла Вега-Инклана, подлинного покровителя учреждения и бесспорного главного героя восстановления и распространения картин Эль Греко
Национальный музей скульптуры в Вальядолиде. Здесь хранятся скульптуры от позднего средневековья до начала XIX века, а также ряд полотен Рубенса, Сурбарана, Мелендеса и других. Это самая значительная коллекция испанских скульптур на Пиренейском полуострове и одна из самых выдающихся в Европе. Канал музейя в Ютубе.
Museo Nacional de Escultura en Valladolid
Si te gusta leer post como este, puedes encontrar más artículos interesantes en nuestro apartado de consejos viajeros.
Музей Пикассов его родном городе Малаге. Расположен во дворце Буэнависта XVI века. Коллекция музея содержит 285 картин Пикассо, подаренных семьёй художника. В 2009 году Малагский музей Пикассо объединился с домом-музеем Пикассо на площади Мерсед.
Museo Picasso de Málaga
Дом Сервантеса. Музей находится в здании, где жил писатель занимаемом во время пребывания в Вальядолиде между 1604 и 1606 годами.
Национальный музей Тиссена-Борнемисы— до 1993 крупнейшая в мире частная картинная галерея. Ныне государственная картинная галерея в Мадриде. Входит в «Золотой треугольник искусств» испанской столицы вместе с Прадо и Центром искусств королевы Софии.
Museo Nacional Thyssen – Bornemisza
Дом Бальо(Casa Batlló). Иногда передается на русский как «Бальо», также известен как «Дом Костей» — жилой дом по адресу Пасео-де-Грасия, 43 в районе Эшампле, Барселона, изначально построенный в 1877 году, а затем полностью перестроенный для нового хозяина, текстильного магната Жозепа Бальо-и-Касановаса, архитектором Антони Гауди в 1904—1906 годах.
Согласно словарю Королевской испанской академии языка, Horreo (рус. — орео) — это «деревянное или каменное сооружение, изолированное, прямоугольной или квадратной формы, поддерживаемое колоннами, характерное для северо-запада Пиренейского полуострова (прежде всего в Кантабрии), где оно используется для хранения зерно и другая сельскохозяйственная продукция». Целью зернохранилищ было сохранить хранящиеся в них предметы в недоступном для грызунов и влажности месте.
Из чего состоит Оррео
Наиболее характерным элементом зернохранилища являются колонны, отделяющие само сооружение от земли. В деревне Эспинама в провинции Кантабрия эти колонны называются «de postes» (столбы) и обычно они делаются из дерева или камня и имеют усеченно-пирамидальную форму.
Столбы опираются на камень-основание, называемый «solera de abajo» (нижняя солера). Над столбами устанавливался еще один камень, называемый «solera de arriba» (верхняя солера), выступающий за горизонтальные размеры каждого столба, имеющий большую площадь и служащий непреодолимой преградой для грызунов.
Корпус зернохранилища опирается на столбы на высоте от 1,5 до 2 метров от земли. Балки, а также доски выполнены из дерева и перерубленные друг с другом, используются как на стенах, так и на полу. Для сращивания досок используются не гвозди, а исключительно деревянные шканты.
Строение имеет черепичную крышу, которая может быть двух- или четырехскатной, в последнем случае место соединения венчает каменная плита. Четырёхскатные hоррео в Испании более многочисленны, хотя двухскатные сооружаются легче.
Расположение зернохронилищ «оррео» в деревне Эспинама
Для доступа к такому амбару устраивается каменная лестница с несколькими ступенями , слегка отделенная от «танобии» — массивной деревянной доски, прикреплённой к стене зернохранилища.
В некоторых случаях зернохранилища horreo имели на одной из сторон доску, похожую на танобию, на которой размещались ульи.
Исторические сведения
Первое известное документальное упоминание о зернохранилищах в Эспинаме датируется 26 июля 1463 года и находится в Картулярии монастыря de Santo Toribio de Liébana. В нем описывается, что настоятель фрай Мартин де Миранда сдает в аренду некоему Гутьерре Гонсалесу де Эспинаме участок земли с домом, зернохранилищами и мельницей в Эспинаме, рядом с гостиницей, к которому он добавляет несколько лугов и земель в аренду. Эти зернохранилища, без сомнения, не были ни единственными, ни самыми старыми в Эспинаме. Тот факт, что тот же картулярий упоминает зернохранилища в историческом районе Лиебана 831 года, указывает на то, что они находились в этом регионе на протяжении веков, и если они не упоминаются первыми в Эспинаме, то это, конечно же, из-за немногочисленности письменных источников, относящихся к этому городу.
Зернохранилища продавались и сдавались в аренду. Некоторые из них на удивительных условиях, как, например, продажа, осуществленная 23 октября 1611 года с условием, что покупатель «поднимет его, вынесет оттуда и поставит в другое место и сделает все, что пожелает, а землю и участок он остается у меня », — говорит продавец, уточняя, что этот амбар до тех пор находился «перед дверями моего дома », что было обычным явлением почти во всех зернохранилищах. Этот перенос местоположения (весьма вероятно, связанный с заботой о хорошем виде из дома), должно быть, был в то время чем-то исключительным и нечастым.
В одном из исторических документов говорится, что оррео продается вместе с деревом, черепицей, ключами, замками и сундуками.
В исторических документах размеров этих зернохранилищ обычно выражаются в «варах», широко использующихся в латиноамериканских странах, равняющихся 3 испанским футам. В основном оррео были квадратной формы: 4х2, 8х4, 4х5, 6х4. Вара примерно эквивалентна 0,83 метра.
Территориальная распространенность оррео
Астурийское horreo в Пола-де-Лена
Хотя общая конструкция оррео всегда оставалась неизменной, название, строение крыши, столбов и камней, декоративные элементы могли отличаться в зависимости от региона Испании. Так, в Астурии выделяют два типа «horriu» или «horru» и «(«panera«)» (панера). Орру представлял собой строение прямоугольной формы, которое поддерживали четыре столба — «pegollos«. В отличие от него у панеры было шесть и более столбов. У орру обычно была шатровая или двускатная крыша, в у панеры делали крышу с четырьмя скатами (вальмовая крыша) .
На территории Галисии, в зависимости от района, оррео называются по-разному: hórreo или hórrio, cabazo, cabozo, canasto, cabaceiro, и другие. Длина амбаров может достигать нескольких десятков метров. Именно здесь находятся Карнотское оррео, длиной около 35 м, и оррео Араньо (около 37 м). Поддерживающие колонны — esteos, у земли упирались в каменный tornaformigas — небольшой ров, препятствующий попаданию в амбар муравьёв. В Пуэнтесесо, Карбальо и других муниципалитетах встречаются оррео имеющие celeirós — поддерживающие колонны были заменены четырьмя стенами, образованное ими помещение использовали как кладовую. Стены, которые не создавали закрытого внутреннего пространства (например, находились только с двух сторон, либо имели арки), назывались cepas. В Туе, Томиньо и Табоада можно встретить оррео, один скат крыши которых поддерживается столбами.
На территории Кантабрии оррео напоминают астурийские, представляя собой строение с шатровой или двускатной крышей, поддерживаемое над землёй четырьмя сваями из дуба. На кантабрийском диалекте эти строения назывались horriu или hurriu. В муниципалитете Эррериас находится единственная панера (la panera de Cades). В Стране Басков оррео называли garaia (gereixa, garaya).
