Сильвио Родригес и его песня

Автор: АНА МАРИЯ РАДАЭЛЬИ / Фото ПИРОЛЕ, РИКЕНЕСА, «Эстудиос Революсьон» и из архива.

Знал я певцов немало,
слушать которых — отрада,
а рассуждать им не надо —
тешат себя, попевая,
я же пою, рассуждая.
Песня моя — баллада.

Сильвио Родригес, певец быстротечного времени, поэт с гитарой через плечо, — несомненно, он той же породы, что Мартин Фьерро.

— ДУМАЮ, КРИТИКИ НЕСКОЛЬКО ПРЕУВЕЛИЧИВАЮТ, находя в моих вещах большое влияние Вальехо — впро­чем, я вовсе не хочу отрицать этого влияния. Мне кажется, дело в том, что у Вальехо есть своя очень характерная интонация, своя манера в обращении, например, с ме­тафорой, и когда он оставляет след, даже малый след в творчестве какого-либо поэта, это сразу бросается в гла­за. Скажем, это легко «прослеживаемое» влияние. И хотя я по-прежнему считаю Вальехо, наравне с Нерудой, вер­шиной латиноамериканской поэзии, в том, что я сочиняю, чувствуются и другие влияния. В моих песнях постоянно присутствует Марти. И Гильен, и Лорка, а если копать дальше, то мы найдем и Кеведо, и Уитмена, и По — я го­ворю об этой замечательной поэме Ворон, она относится к самым прекрасным стихам в мировой поэзии, — и конеч­но же, кубинских поэтов Элисео Диего и Синтио Витьера; не забудем и Хосе Сакариаса Тальета, книга которого Бесплодное семя открыла мне как бы новую, неведомую прежде форму стихосложения… Вполне естественно, что мне очень близок Гильен — в его стихах мы находим все, что узнаем с рождения: наше чувство ритма, нашу ма­неру говорить, петь, жить.

У меня есть песни, в которых ясно ощущается стиль Гиль­ена. Кстати, несколько месяцев назад со мной произошел занятный случай. В связи с днем рождения Гильена в Союзе писателей и деятелей искусств Кубы был организован ве­чер в его честь. Пели песни на его слова, читали его сти­хи, и когда настал мой черед, я сказал, что хотя никогда не клал на музыку стихи Гильена, я спою две-три песни, на мой взгляд, очень «гильеновские»; и Николас мгновен­но откликнулся, заметив: «Каждый испытывает те влия­ния, каких заслуживает…»

Сильвио улыбается, вспоминая об этом, и характерным движением подносит руку ко рту. Он молчит, ожидая сле­дующего вопроса. Поначалу он не слишком разговорчив, и когда сидит вот так, словно еще не совсем проснувшись, чем-то очень напоминает подростка. Накануне он вместе с Пабло Миланесом дал концерт в Гаванском универ­ситете, где тысячи студентов собрались на встречу с люби­мыми певцами. Было удивительно приятно видеть универ­ситетскую лестницу, до краев заполненную молодыми слушателями, которые подхватывали припевы песен, гово­рящих им о любви, о Революции, о солидарности, а это ведь тоже — и прежде всего — любовь.

— Твои песни легко доходят до молодых сердец…

— Да, по крайней мере до некоторых. А если говорить о легкости, то это не совсем так, ведь мне понадобилось для этого почти двадцать лет… Конечно, «легко» и «труд­но» — понятия весьма относительные, они зависят от мно­жества факторов, начиная со слуховых навыков публики и кончая умением певца найти такой язык, который по­мог бы установить контакт со слушателями — ведь имен­но об этом мечтает каждый настоящий художник. Но полу­чилось так, что теперь моя публика — преимущественно молодежь, и я бы сказал, чем дальше, тем моложе — не знаю даже, радоваться мне или тревожиться. Во всяком случае, это меня изумляет… Хотя у меня есть и своя теория: я думаю, что отрочество — это пора, когда у человека больше чем когда-либо времени, чтобы ходить на спек­такли, слушать музыку вместе с друзьями, читать, в общем пора, когда над тобой еще не тяготеют самые важные обя­занности — работа, воспитание детей и т. д. Я считаю, что у человека всегда есть время, чтобы мечтать, но именно в детстве и отрочестве мечты особенно яркие и захватываю­щие. Быть может, потому мои песни нравятся детям.

— Но у меня тоже есть своя теория, и я хочу, чтобы Сильвио сам назвал другую или, вернее, главную причину это­го явления.

— Дело в том, что многое в моих песнях идет из моего детства, даже язык песен — это часто язык детских стихов.

Нельзя забывать, что наш первый взгляд на мир — это взгляд ребенка, и этот первый образ мира — затем жизнь обычно изменяет его, не знаю, на счастье или на беду, — чрезвычайно важен для всех нас, для тех, кто пришел в этот мир жить и творить.

Пикассо однажды сказал, что в десять лет он научился ри­совать, как художники-классики, но всю жизнь пытался рисовать, как рисуют дети. А Маленький принц? Это та­кая книга, которая могла быть написана лишь однажды, потому что она не оставляет места для других; книга для людей любого возраста, любого уровня знаний, в ней вся­кий раз находишь что-то новое. Я называю ее бесконеч­ной книгой.

Утро идет своим чередом, с улицы к нам доносятся при­вычные городские звуки. А в маленькой гостиной, полной картин, афиш, пластинок и гитар, на фоне распахнутого окна, через которое льются потоки света, — силуэт невы­сокого худенького Сильвио. Повсюду — на диване, на книжных полках — сборники стихов. Хельман, Карденаль, Бенедетти, но кроме того — Синяя книга Хо Ши Мина…

— В общем, ты поэт, который поет!

Страстный любитель книг, он в четырнадцать лет открывает для себя поэзию Вальехо, которая в будущем окажет огромное влияние на его стихи, хотя его учителями станут также Марти, Гильен, Лорка, Кеведо, Уитмен, По…

— Не знаю, как тебе сказать. Думаю, я — трубадур, а настоящие трубадуры в старину называли себя поэтами; они и были поэтами. В этом смысле я, пожалуй, ответил бы утвердительно на твой вопрос. Я поэт, который поет, потому что я трубадур. Я даже сказал бы, что поначалу я воспиты­dался на литературе, а уж потом на музыке. Когда я был маленьким, отец читал мне стихи, главным образом Мар­ти, и, как всякий ребенок, я читал запоем. Победа Рево­люции, помимо всего прочего, дала нам книги, огромное число книг всех жанров, авторов, прежде нам не извест­ных… И эти книги, продающиеся необыкновенно дешево, естественно, попадали ко мне. Я был влюблен в лите­ратуру, и эта любовь продолжается по сей день. Большое влияние на мою дальнейшую судьбу оказало и то, что сов­сем юным я начал работать в журнале Мелья — журнале коммунистической молодежи. Тогда я пытался рисовать и хотел стать журналистом. В то время я жил в окружении молодых людей, которые, как и я, читали взахлеб и меч­тали стать писателями. Эта среда еще больше способство­вала сближению с литературой. А потом пришла песня. …/текст утрачен/

В семнадцать лет, будучи на военной службе, он взял в руки гитару и с тех пор идет по жизни с гитарой че­рез плечо, от песни к песне, из страны в страну, оставляя у слушателей ностальгический привкус воспоминаний о по­терянном рае — о детстве и отрочестве. Он одаривает нас песнями, полными любви к людям — славным и вели­ким героям и героям безымянным, которых видишь каждый день, — песнями, говорящими о солидарности, воспевающими жизнь и его большую любовь, Революцию.

— Мне представляется, что у всех твоих песен есть как бы следующий знаменатель — любовь. Что бы ты сказал на это!

— Возможно, ты права. В 1981 году правительство Соединённых Штатов под предлогом того, что мы якобы оказываем военную помощь народу Сальвадора, организовало серию морских маневров вокруг Кубы. Я сочинил песню и в небольшой заметке на конверте пластинки написал: «Давайте предположим, что наша солидарность действительно проявилась бы в такой форме, — разве надо было бы пояснять, что ее вдохновляет? Как бы то было, песня Ради того, кто заслуживает любви — попытка дать такое объяснение». И действительно, это песня о любви, но любви в широком смысле, ибо заслуживает любви тот, кто любит сам, кто борется, вдохновляемый любовью и во имя любви, кто работает и строит с любовью.

Мы интернационалисты, и не может быть, просто не мо­жет быть солидарности без любви, без этого чувства пол­ной самоотдачи, которая заставляет идти на жертвы с ра­достью, словно это вовсе и не жертвы… Ведь только любя другого, чувствуешь на своем лице полученную им поще­чину.

Но конечно, есть у меня песни и на другие темы, песни- раздумья. Вот песня Притча О трех братьях — притча о че­ловеческом поведении, но в ней тоже присутствует лю­бовь, потому что ее поет тот, кто любит и верит, что песня, поэзия, искусство вообще может и должно делать челове­ка лучше.

— И еще тема героическая, она занимает большое место в твоих песнях…

— Да, и я объясню почему. Движение Новой тровы ро­дилось в шестидесятые годы среди молодежи, жившей интересами страны, в гуще исторических событий. Мы бы­ли подростками или только что вышли из отрочества, и нашим любимым героем был Че Гевара. Он воплощал все достоинства, которыми нам хотелось бы обладать, поступал так, как нам хотелось бы когда-нибудь посту­пать. В этом духе мы начали складывать песни, быть мо­жет втайне мечтая о том, чтобы они стали песнями о новом человеке, или, точнее, песнями для нового человека, для нового мира. Да, у меня есть тема героя, это Че, Альенде. И Аграмонте, герой наших войн за независимость… И по­жалуй, если копаться дальше, мы опять найдем этот дет­ский взгляд на мир, о котором только что говорили. Ге­рои очень нужны детям, и потому позже они становятся так нужны взрослым.

В творческой жизни Сильвио Родригеса был этап, о кото­ром стоит сегодня вспомнить: эта его работа в составе Группы звуковых экспериментов при ИКАИК (Кубинском институте кинематографии). Группа собравшихся там мо­лодых музыкантов задалась весьма сложной целью: най­ти, разработать, создать «звуковой образ новой кубин­ской действительности».

— И это вам удалось!

— Удалось ли?.. Нет, не думаю. Многое осталось несде­ланным, быть может, потому, что мы не пошли дальше по пути, по которому могли и должны были пойти. Но была в этом деле и очень важная сторона, которую стоит под­черкнуть: там мы нашли все, что было нам необходимо для обучения, развития, экспериментирования, на нас никто не оказывал никакого давления, то есть мы писали музыку для фильма, только если нам была близка его тематика, никто не указывал нам, какую музыку сочинять, и думаю, что это помогло каждому из нас найти собственный путь. Повторяю, мы могли учиться, сколько вздумается, рас­полагали технической аппаратурой, студиями звукозапи­си, благодаря чему каждый из нас мог, например, объ­яснить свои принципы оркестровки и т. д. Это был настоя­щий экспериментальный цех, он сыграл огромную роль в нашем становлении.

Ну, а чтобы ответить на твой вопрос — ведь на первый взгляд может показаться, что мы ставили перед собой да­леко идущие цели, — я могу тебя заверить, что группа никогда не стремилась к претенциозности. На это указы­вает уже само название. И если правда, что группа не су­мела дать всего, на что была способна, она тем не менее заложила основы для нового звучания кубинской популяр­ной музыки. Думаю, что мы были первыми, кто сознатель­но задался такой целью. И я уверен, что влияние группы перешагнуло границы кино и ощущается во всей кубин­ской музыкальной атмосфере.

— Есть ли фильмы, о работе над которыми ты вспомина­ешь с особой любовью! Продолжаешь ли ты писать му­зыку для кино!

— Да, я особенно люблю фильмы Новая школа, Человек из Майсинику, Мы не имеем права ждать, К югу от табач­ного поля. Мне было очень приятно работать над ними. Теперь я снова пишу музыку для кино. Это первый худо­жественный фильм Виктора Касауса, в котором велико­лепно играют актеры из труппы Театра Эскамбрая. В определенном смысле моя работа — как бы дар призна­тельности этим товарищам за их творческий и революционный труд. А кроме того, это фильм Виктора, поэта и друга. Как видишь, у меня есть две важные причины, чтобы работать с удовольствием.

Сильвио уверяет, что у него нет своего особого метода для сочинения музыки; он думает, что когда такой метод появится, он станет полноценным художником… либо во­обще перестанет им быть. Но если немного покопаться, по его выражению, мы обнаружим — конечно, лишь в первом приближении — определенные внутренние меха­низмы, которые побуждают его сочинять, покрывая нот­ными знаками лист за листом, или вдруг выступить с но­вой песней.

— Песни приходят ко мне — или я к ним — очень разны­ми путями. Иные я сочинял несколько лет; у меня была общая идея, но не было представления, каким образом, в какой форме написать эту песню. А потом, через мно­го времени я вдруг брал в руки старые, чуть пожелтев­шие наброски, и со всей ясностью видел, чего я добивал­ся… Так случилось у меня с песней Смерч. Она жила во мне очень долго, может быть, годы… А однажды, в Мехико, я увидел ее, и она родилась в одно мгновение.

Есть другие песни — я задался целью их написать, и для этого мне приходилось многое изучить. Так было с песней Майор, посвященной легендарному герою войны за не­зависимость Игнасио Аграмонте. Я читал книги по истории, биографии, множество различных материалов… И нако­нец сказал себе: хватит — чем больше информации, тем труднее сделать то, что задумал. Так бывает со мной поч­ти всегда.

И есть третий способ. Например, вчера утром, пока я про­сыпался, во мне зазвучала мелодия, и чем дальше, тем яс­нее она звучала, а потом вдруг стали появляться слова…

Когда я полностью проснулся, песня была уже готова. Мне оставалось только встать и записать ее. Так я и сделал.

— Какое-то волшебство, а!

— Действительно, похоже на волшебство… Но я просто хочу сказать, что не все песни рождаются одинаково. Тоже самое происходит с темой. Иные возникают вот так, вдруг, сами по себе, другие приходят, потому что я их ищу — это то, что я хочу сказать, или считаю, что нужно сказать… Как видишь, у меня нет определенного метода, я только пытаюсь объяснить, что прихожу к песне разны­ми путями.

Стокгольм, Луанда, Мехико, Мадрид, Буэнос-Айрес… Сильвио вместе со своей гитарой объехал уже немало стран. На Кубе у него есть своя аудитория, которая не­изменно встречает его с любовью в самых разных стенах. Сегодня это может быть столичный театр, а завтра — фаб­рика или школа…

— Как живет Сильвио Родригес!

— Как любой кубинец, совершенно так же, как любой гражданин нашей страны. Я принадлежу к Концертной группе Гаваны, подчиняющейся Министерству культуры, и, как у всех, у меня есть рабочие планы, хотя надо ска­зать, что своим временем я распоряжаюсь сам, за исклю­чением поездок по стране или за границу, когда даты кон­цертов уже намечены, о них объявлено заранее… Я не мог бы рассказать тебе о «типичном дне»; пожалуй, «типич­ный год» в моем случае — это более точное выражение, потому что, как я уже сказал, мое время планируется в за­висимости от поездок по стране и за границу. У меня бы­вают очень спокойные месяцы — тогда я сочиняю, — и очень напряженные, особенно когда мы ездим по другим странам. Но если оставить в стороне это свойство моей ра­боты, я живу, как все: я член Комитета защиты Револю­ции, я хожу на собрания органов народной власти в моем микрорайоне, голосую на выборах за своего депутата, у меня есть семья и друзья…

— Мешает ли тебе популярность!

— Откровенно говоря, нет; по-моему, популярность до­казывает, что я иду верным курсом; моя работа не направ­лена на достижение материального благополучия, я рабо­таю не во имя личного успеха, а ради того, чтобы вопло­тить в жизнь определенную идею: я верю в культуру мо­его народа, верю, что моя работа и работа всех револю­ционных художников во многом помогает человеку стать лучше. Если же говорить о личной жизни, то, конечно, по­пулярность немного мешает, но это неизбежно, если хо­чешь достичь высшей цели. И в результате к этому привы­каешь, смиряешься, так сказать…

Лицо его оживляется, когда он вспоминает о своей послед­ней поездке за границу — он впервые побывал в Арген­тине. Сильвио и Пабло Миланес выступали в Буэнос-Ай­ресе, Кордове и Мендосе и оставили по себе живую па­мять не только на пластинках, но более всего в людских сердцах.

— Неожиданности начались с самого аэропорта Эсейса, где нас встречали с приветственными плакатами и лозун­гами. Потом концерты, полный стадион народа, и все под­певают нам, все знают наши старые и самые новые песни… Никогда с нами не было ничего подобного. Правда, за гра­ницей мы всегда выступали с успехом, но ведь это не полу­чалось само по себе. То был результат долгих лет работы, надо было не раз приехать в страну, чтобы тебя узнали, приняли, полюбили. А в Аргентине было по-иному. Нас знали. Нас ждали, как старых друзей. Незнакомые люди уже любили нас, и это незабываемо… Конечно, мы пони­мали, что эта тяга публики, эта любовь — тяга и любовь к Кубинской революции после стольких лет молчания.

Люди видели в нас представителей Кубы, и я спрашиваю тебя: разве это не замечательно, что именно наша рабо­та служит стимулом к проявлению солидарности, да еще в такой форме, в таком масштабе? Это как раз то, о чем я тебе только что говорил: в такие минуты по-настоящему понимаешь, что делаешь полезное дело. Знаешь, я мог бы столько рассказать тебе об Аргентине, о встречах с людь­ми, о теплоте, которой нас окружили,— ведь эти люди на протяжении многих лет, в период жесточайших репрес­сий, передавали «подпольно», как они говорят, из рук в руки магнитофонные ленты с записями наших песен.

— Сильвио, что значит для тебя Революция!

— Видеть, например, мою дочь — она учится сейчас а средней школе вместе с тысячами и тысячами других де­тей, на государственном обеспечении, и никто из них не боится за свое будущее. Знать, что я могу умереть завтра, ни о чем не беспокоясь, потому что общество, в котором она живет, будет растить ее и заботиться о ней… Это бла­годаря Революции я сижу здесь с микрофоном в руке, от­вечая на твои вопросы. Если бы не было Революции, не знаю, каким бы путем я пошел, знаю только, что тогда не было бы смысла петь. Именно Революция наполнила смыс­лом мои песни. И мою жизнь.

Его песни воспевают любовь, революцию и человеческую солидарность, а это ведь тоже — и прежде всего — любовь.

СМЕРЧ
Коль мне придется загадать желанье,
я смерч накличу, пусть он буйной тучей
промчится, вихрем,
завертью кипучей,
отмщеньем всех обид,
расплатой за страданье;
и озарит надежда мирозданье
отмщеньем...
Коль мне придется загадать желанье,
я смерч накличу, пусть слезой горючей
он смоет лихоту
и станет доброй тучей,
отмщеньем всех обид,
расплатой за страданье;
и озарит надежда мирозданье
отмщеньем...
Перевод ОЛЕГА ОСТРОВСКОГО